Погодин Радий Петрович — Полнолуние

— Но почему нам?

— Не нам, а тебе.

Васька поворошил ногой песок дороги, изрытой копытами и велосипедными шинами. Живая дорога — проезжая.

Васька в небо поглядел, почесал за ухом и показал рукой на вершину склона, где сосны гудели от неусыпного ветра.

— Там похороним. По-человечески. Дураком он был, но душегубом — не думаю.

Петры взяли по лопате и помчались по склону. Остальные — и Васькино отделение, и автоматчики, их распределяли по машинам, когда бригада делала бросок, — потащили лейтенанта Еремина. Он в покрывале согнулся, прочертил задом свою колею в песке.

Сверху вид был красивый на ухоженные поля. И небо было яркое. Облака стекали, как пена с голубого пива.

Над могилой холмик насыпали. Шофер, он у Васьки был постарше других, как и все шоферы в роте, палку выстругал, прибил к ней фанерку и написал: «Лейтенант Еремин». А самый младший солдат, Васькин тезка, Вася Смирнов, отвернувшись в сторону, попросил:

— Припиши, а, погиб смертью храбрых. Застрелился — это нужно понять. Тут один на один…

Шофер глянул на Ваську и приписал. И эта песочная лесная дорога в Германии влилась в бесконечную дорогу России.

Когда Василию Егорову потом говорили о каком-то особом предназначении Руси, он кивал.

— Да, — говорил. — Хоронить.