Коути Екатерина — Страшный дар

По лицу кучера было видно, сколь неприятна ему идея поделиться одеждой с какой-то грязной бродяжкой, пусть и с манерами леди. Но с хозяйской волей не поспоришь, и он нехотя накинул на плечи Агнесс свой тяжелый стеганый плащ. Агнесс едва не задохнулась – не столько от запаха мужского пота, сколько от удивления:

– Мистер Линден? Вы знаете мистера Линдена? Я его племянница, Агнесс Тревельян.

Леди посмотрела на нее недоуменно.

– Ах, да. – Ее лицо прояснилось. – Я же забыла спросить, как тебя зовут. И не представилась. Леди Лавиния Мелфорд, – пропела дама свое имя, переливчатое, как соловьиные трели.

Спохватившись, девушка присела, чувствуя, как противно липнет к ногам мокрое белье, и подошла поближе.

– Вам знаком мой дядюшка?

– Отлично знаком.

Леди Мелфорд наклонилась к ней, и на Агнесс повеяло ароматом жасмина.

– И где же он? Я его жду и жду…

– Как где? У себя в пасторате, читает труды Тертуллиана и делает выписки.

– Но разве?…

– Нет, конечно. Твоему дядюшке проще запомнить, в каком году осудили ересь пелагиан, чем в каком часу встречать племянницу.

Леди Мелфорд раздраженно фыркнула, и сияющая капля запрыгала из стороны в сторону. Агнесс на всякий случай подставила ладони – вдруг фероньерка сорвется со лба.

– Считай, что это была его визитная карточка. Вот и познакомились.

– Он очень строгий?

По жалостливому молчанию можно было понять, что миледи пытается сочинить подходящую ложь.

Агнесс вздохнула. Его строгость не вмещают слова.

– Апостолы рядом с ним покажутся мотами и вертопрахами, – сдалась миледи. – Да, Агнесс, твой дядя очень строгий. Неоправданно строгий.

Тем временем вернулся кучер с сундучком и, судя по румянцу, с пинтой эля в желудке. Багаж он почему– то пронес мимо Агнесс и водрузил на приступку позади кареты, прямо под сложенным верхом.

– Ну, чего ты ждешь? – улыбнулась миледи удивленной девушке. – Одно из двух – или я решила украсть твою кладь, или приглашаю тебя на ночлег. Какой вариант тебе больше по душе?

– Я же такая грязная.

– Вот именно. В таком виде мистер Линден тебя даже в хлев не пустит. Подумать только – если бы я не припозднилась у соседей, если бы выехала часом ранее, что бы с тобой сталось! Бартоломью, подсади барышню.

Агнесс села на сиденье напротив миледи и забилась в уголок, сжалась и подобрала юбки, стараясь не думать, во что превратится алая бархатная обивка и как огорчится кучер, которому придется ее чистить.

Путь в усадьбу растянулся на полчаса. Карета легко и упруго катилась по проселочной дороге, в темноте Агнесс различала только холмы да огоньки далеких деревень. Согревшись, она клевала носом, тем более что спутница не утомляла ее лекциями по краеведению. Но когда карета свернула в аллею, леди Мелфорд негромко произнесла:

– Вот мы и в Мелфорд-холле. Усадьба стоит со времен Якова Первого, но барон Мелфорд перестроил ее в восьмидесятых годах прошлого века.

Агнесс прикинула возраст барона.

– Ваш дед?

– Мой муж. Покойный.

– Мне очень жаль!

– Жаль? Его отсутствие и правда весьма ощутимо. – Вновь задрожала опаловая капля, но, кроме нее, других слез на лице миледи не появилось. – Он был джентльменом щедрым… и безобидным в преклонных летах. И сумел утешить меня напоследок. Его поместье, земли, коллекция мрамора – все это принадлежит мне, если только не выйду замуж повторно.

Агнесс все равно огорчилась за леди, такую красивую и совсем молодую, но повенчанную со стариком, который помыкал ею даже из могилы.

– А если выйдете замуж, у вас отберут все состояние?

Миледи расхохоталась.

– Какая ты еще дурочка! Посмотри же!

Впереди высился величественный особняк, раскинувший два одноэтажных крыла. Ночь затенила фасад, скрыла фризы и статуи в нишах, но даже в темноте можно было оценить размеры строения. Агнесс восхищенно вздохнула.

– Разве кто-то стоит такой жертвы? – согласилась леди Мелфорд.

Карета остановилась у парадного крыльца, освещенного огоньками масляных ламп. Кучер помог хозяйке сойти и буквально сдернул Агнесс с подножки, заодно сорвав с нее плащ. В холле к баронессе подлетела с приветствиями камеристка, но леди Мелфорд прошла мимо нее.

– Этот холл мы называем мраморным. Сама погляди, Агнесс. Мне интересно твое мнение.

Агнесс хотела сказать комплимент – и не нашла слов.

Вдоль стен стояли – нет, скорее толпились – статуи. Десятки мраморных дев. В мягком свете они казались пугающе живыми. Полуприкрытые веки, робкие улыбки, руки с отколотыми пальцами тянутся прикрыть грудь, складки одежды не скрывают бедер, но подчеркивают их округлость. Одни стояли, покорно опустив головы, другие порывались бежать, но так и застыли в рывке…

– Как красиво, – выдавила гостья. – У вашего мужа был хороший вкус.

– Еще в молодости, во время гранд-тура по Италии, барон купил столько статуй, что их возили за ним в десяти каретах. На всю жизнь у него осталась страсть к приобретению красивых вещей. Нравится тебе его коллекция?

– О да! Здесь столько… всего. Как в Британском музее.

– Ты права. Как в музее. На склоне лет барон не трогал свои вещи – и никому не позволял, – зато очень любил рассматривать.

– Ваш муж надевал тогу? – невпопад спросила девушка. – Поверх фрака?

– Да, так и оделся для парадного портрета, но… – Леди Мелфорд осеклась. – Откуда ты знаешь?

– Просто подумалось. Учитывая его любовь к античности.

Сузив глаза, леди Мелфорд разглядывала свою гостью, словно впервые ее увидела, но Агнесс не покраснела.

Это ведь даже не ложь.

Это такт.

– Ах, что же это я! – опомнилась хозяйка. – Ты, верно, голодна и совсем продрогла. Грейс, проводите барышню в спальню. Сейчас мы тебя согреем и накормим.

Агнесс благодарна присела. До чего же добра миледи! Просто ангел!

Незачем ее пугать.

Незачем рассказывать ей, кто2 притаился возле ниши с вакханкой, которая чем-то напоминала саму баронессу. Бакенбарды в сочетании с тогой смотрелись нелепо, в остальном же барон Мелфорд вовсе не казался забавным.

Пока грелась вода для ванны, горничная принесла поднос со всевозможной снедью. Время ужина давно миновало, но кухарка не поскупилась на холодные деликатесы – тонкие полосочки языка, фазанье крылышко, румяная ветчина, салат из омаров, а также кусочек лосося, наскоро разогретый в масле и еще холодный внутри. В пузатой фарфоровой чашке дымился поссет – горячее белое вино со сливками и раскрошенным печеньем. Взрослых поблизости не было, и Агнесс набросилась на еду, позабыв, что нужно резать ножом, а что – есть только ложкой.

Едва она успела допить поссет и постучать по чашке, чтобы в рот попало сладкое месиво со дна, как две служанки втащили большую медную ванну. Тяжело ступая, но стараясь не забрызгать пушистый ковер, они вернулись с полными ведрами. От воды не только поднимался пар, но и приятно пахло жасмином. Агнесс заскочила за ширмы, чтобы поскорее снять противную липкую одежду, а когда вышла, на столике возле ванны уже лежали губка и щедрый кусок виндзорского мыла. В граненой бутылочке зеленело средство для волос. Даже не поморщившись, служанки взяли отсыревшее платье и удалились так же безмолвно, как пришли. Миледи отлично вышколила прислугу.

Теплая вода навевала дрему, но терпкий запах розмарина из бутылочки взбодрил Агнесс, и она как следует рассмотрела свое пристанище.

Мебель была легкая, тонконогая. Девушке почудилось, что туалетный столик вот-вот стряхнет зеркало и поскачет по комнате, рассыпая по сторонам щетки, пилочки, крючки для пуговиц. Кровать с витыми столбиками не куталась в балдахин – красовалась в легкой вуали цвета зари. Зябко было бы тут спать, если бы не полыхающий жаром камин. Даже мраморные каминные львы высунули языки от жары. Над камином горели свечи, и так много – два канделябра с тремя свечами в каждом! И свечи не сальные, а восковые. Вот это роскошь так роскошь!

Отблески свечей и тлеющие угли расцвечивали каминный экран – круглую деревянную раму, затянутую гобеленом. Нимфы, хохоча, уворачивались от сатиров и дразнили их гроздьями винограда. Впрочем, нимфы обладали такими пышными формами, а их преследователи – такими кривенькими, мохнатыми ножками, что долго им в догонялки не побегать, решила Агнесс. Она подалась вперед, чтобы получше разглядеть деву и сатира, которые почему-то притаились за кустом, как в дверь постучали – вероятно, горничная вернулась с ночной рубашкой.