Губин Валерий Дмитриевич — Вечное невозвращение

Тут можно читать онлайн книгу Губин Валерий Дмитриевич - Вечное невозвращение - бесплатно полную версию (целиком). Жанр книги: Современная проза. Вы можете прочесть полную версию (весь текст) онлайн без регистрации и смс на сайте Lib-King.Ru (Либ-Кинг) или прочитать краткое содержание, аннотацию (предисловие), описание и ознакомиться с отзывами (комментариями) о произведении.

Вечное невозвращение
Количество страниц: 93
Язык книги: Русский
Язык оригинальной книги: Русский
Издатель: Рггу
Город печати: Москва
Год печати: 2008
ISBN: 5-7281-0986-0
Прочитал книгу? Поставь оценку!
0 0

Вечное невозвращение краткое содержание

Вечное невозвращение - описание и краткое содержание, автор Губин Валерий Дмитриевич, читать бесплатно онлайн на сайте электронной библиотеки Lib-King.Ru.

Повести и рассказы книги "Вечное невозвращение" Валерия Дмитриевича Губина, д-ра филос. наук, проф РГГУ, автора  большого количества монографий и учебников, а также двух книг художественной прозы, объединены общей идеей - показать необычность и странность окружающего нас повседневного мира и житейских отношений, если смотреть на них не с позиции обыденного сознания, которое всегда строит прозаический образ мира, а через фантазию, через любовь, через память детства. Тогда мир явится непостижимой тайной, возбуждающей радость, восхищение, изумление или ужас. Герои книги обладают подобным видением, которое возникает в силу их стремления к свободе и самобытности. Для широкого круга читателей.

Вечное невозвращение - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

Вечное невозвращение - читать книгу онлайн бесплатно, автор Губин Валерий Дмитриевич

— Ну и что?

— Да нет, ничего, просто все это так неожиданно, я совсем недавно вас вспоминал.

— Что-то не припомню, студенты к нам каждую осень приезжали.

— Ну да, все они, наверное, перепутались в вашей памяти. Меня зовут Макаров Валерий.

— Не помню.

— А Сашу Ковтуна помните?

— Нет.

Макаров не знал, что еще спросить. Она достала помаду и начала красить губы, собираясь уходить. Макаров ощутил приступ отчаяния.

— Скажите ради Бога, вы танцуете фокстрот?

Она снова посмотрела на него, на этот раз более внимательно.

…Макаров однажды решил, что живет трудно и неудачливо из-за разбитого зеркала. Когда-то было большое зеркало, называлось оно Россией, или русской культурой, или русской душой. Можно было быть блестящим гвардейским офицером, жуликоватым купцом, даже юродивым на паперти — ты все равно отражался в зеркале. Если ты, к примеру, юродивый, то в зеркале за тобой видна была церковь, потом город, потом вся огромная страна, и все это органично обрамляло тебя и придавало тебе смысл и значимость. А потом это зеркало разбилось вдребезги на мелкие кусочки, и у каждого остался маленький зазубренный осколочек, в нем почти ничего не было видно, как в том кошмарном сне, когда он вообще не отражался в зеркале. Увидеть в таком осколке что-нибудь действительно серьезное — свыше человеческих сил. «Мой роман, — думал Макаров, — будет такой сверхчеловеческой попыткой создать из кусочка зеркало, или хотя бы подобие его. Можно бы и назвать роман „Зеркало“, жаль, что уже есть знаменитый фильм».

Но для романа нужна еще хотя бы одна сюжетная линия. Любовной интриги с женщиной, пусть даже вызванной из небытия, явно недостаточно. Неплохо было бы иметь представителя темных сил, какого-нибудь умного циничного штурмбанфюрера или парочку таковых, как у Стругацких. Но штурмбанфюреры, слава Богу, повывелись. Можно взять какого-нибудь осатанелого сталиниста. Тот, например, работает вместе с Макаровым и строит ему козни. Но последний сталинист из их отдела ушел на пенсию два года назад, и был настолько безлик, что просто не к чему там было прицепиться. Впрочем, решил Макаров, темную силу придумывать не надо, она обязательно рано или поздно появится сама.

— …Прошу вас, перестаньте мне звонить! Я проявила минутную слабость, дала вам телефон и теперь должна за это расплачиваться вашим ежедневным вниманием?

— Почему ежедневным? Я только второй раз звоню!

— Ну так будете звонить, я знаю!

— Но вы не хотите со мной встретиться, а мне очень нужно вас увидеть.

— Мало ли кому что нужно. У меня муж, дети, в мои годы не бывает романов.

— Дело в том, что наш роман уже начался и его нельзя теперь остановить, это не в наших силах.

— Когда начался? Двадцать лет назад?

— Нет, совсем недавно. Я описал нашу встречу в кафетерии, мое потрясение от нее и сейчас пишу продолжение: мы встречаемся снова и между нами происходит долгий мучительный разговор, после которого вся наша жизнь круто меняется.

— Может быть, вы сумасшедший?

— Строго говоря — нет. Кстати, почему ваш муж ни разу не подошел к телефону?

— Он работает. Он у меня профессор.

— Я тоже профессор.

— Очень жаль.

— Почему?

— Зачем мне два профессора?

— Но я не просто профессор!

— Конечно. Вы профессор кислых щей.

— Примерно. Я буду ждать вас завтра, в семь вечера у вашего метро на улице. Вы не можете не прийти, потому что все уже написано.

— Все?

— Да. Не хватает только нескольких деталей, но это при встрече.

Главное — не торопить события, а то они навалятся вдруг, и важные и случайные, и можно захлебнуться, запутаться, запаниковать. Макаров уехал на дачу, тем более был предлог: привезли машину торфа, свалили на дорогу прямо перед калиткой, и Вера — это та жена, которая продолжалась по инерции, — просила все перетаскать на участок. Когда он уже в темноте добрался до дому, пошел снег, необычно ранний в это время года. В городе он, наверное, сразу превращался в мокрую кашу, а здесь тихо и умиротворенно ложился на землю. Макаров сжег огромное количество дров, пытаясь протопить выстуженную комнату, и все время взглядывал в окно. Снег шел и шел, и казалось Макарову, что он слышит, как шуршат снежинки, укладываясь на земле. Утром вокруг все стало белым, и Макаров подумал, как хорошо видеть и писать об этом: «Ночью пошел снег, шел до утра и потом до вечера весь день, и все вокруг стало бело, неотчетливо, как будто размазано, и глуше, словно укрытое толстым одеялом.»

Он долго не мог вылезти из постели в опять застывшую комнату, сидел, укутавшись, и смотрел в окно на падающий снег. И так он засмотрелся, так был загипнотизирован этим зрелищем, что вдруг перестал различать: то ли он смотрит в окно, то ли все, что за окном — бескрайняя пелена падающего снега, едва видные сквозь нее две ели у соседнего дома и угадываемые за забором поле и лес — смотрят на него и видят в окне съежившегося маленького человечка. «Оно само, через меня себя видит, — подумал Макаров, — только непонятно, что это?» Ощущение было неприятным, жутковатым, но одновременно притягивало, засасывало, и он большим усилием воли наконец вырвался из этого состояния.

В электричке он задремал и в этом просонье, между сном и явью, вдруг увидел нечто, что когда-то происходило с ним и о чем он давным-давно не вспоминал. И даже тогда, когда вспоминал, относился к этому, как к своему предполагаемому крещению — может быть, было, а может быть, приснилось. Он увидел себя еще ребенком, лежащим ночью в палате пионерлагеря, где, кроме его кровати, стояло еще семь или восемь коек, было слышно, как завывает за окном ветер и шумит море. Он только что внезапно, как от толчка, проснулся и понял, недолго лежа в темноте, что его кто-то зовет, какая-то сила тянет его выйти наружу, а ему страшно. Но он все-таки встает, надевает сандалии и как есть, в трусах и майке, выскальзывает за дверь, съезжает по перилам крутой лестницы на первый этаж, потому что ступеньки ужасно скрипят, выходит на улицу и, ежась от ветра, поднимается на большой песчаный холм, за которым море. Наверху он садится на песок, обхватив колени, и смотрит на белеющие в темноте горы волн, которые обрушиваются на берег, слушает шум прибоя и чего-то ждет, внутренне ужасаясь, ждет, что явится то, что его позвало среди ночи. Теперь, видя это в полудреме, в электричке, он точно знает, что это случилось с ним, что это не приснилось, только случилось не в простом эмпирическом смысле. Он действительно всю ночь просидел на холме, чего-то ожидая и плача от холода, страха и бесприютности, и в то же время этого не могло быть, ибо почти никогда в последующей жизни в нем не оживали такие воспоминания. Не могли ожить. Память — это не только совокупность всего, что с нами случалось; в ней хранится и то, чего с нами никогда не было. И это самое главное в нашей памяти. Нечто подобное происходит в языке. Язык ведь — не просто слова и выражения, которые мы помним, в нем есть что-то еще, что, например, не переводится на другой язык, чему нельзя научить. Ребенок не только учит слова, все основные слова за год-два выучить невозможно. Язык в ребенке просыпается. Он его вспоминает, хотя никогда не знал. Мы все время пытаемся вспомнить что-то самое главное, то, чего вспомнить нельзя, и эта попытка делает возможной нашу память.

Посетившее видение сильно взволновало Макарова, не иначе как его роман начал жить самостоятельно и весьма своеобразно действует на него. Ночью, выйдя на кухню покурить, он решил, что природа везде одинакова: море или подмосковный лес — это все внешние, несущественные различия. Несущественные не только для самой природы, но и для человека, которому однажды, хотя бы на миг, удалось почувствовать в ней нечто большее, чем то, что обычно дано нашим чувствам. Это нечто приоткрывается, когда мы осознаем себя частью природы. Может быть, это звучит банально, все и так знают, что человек — часть природы. Но на самом деле большинство, сознательно или бессознательно, полагает, что природа — это одно, а я — другое, я отличен от всего окружающего, я сложнее и выше всего в природе. Я стану ее частью, когда умру. Но мертвое не часть природы, а часть какой-нибудь части или часть части какой-нибудь части, частицы. Только живой, очень живой человек может быть частью природы. Живой — это тот, кто живет еще чем-то помимо своего повседневного существования, и это «помимо» часто составляет его основное дело. Верующий, например, — это очень живой человек.

Поделиться книгой

Оставить отзыв