Ариёси Савако — Кинокава

– Но я вовсе не против брака.

– Твоей матери тоже было двадцать семь, когда она родила тебя. Вся издергалась, бедняжка, даже перед медсестрами в больнице не смогла сохранить лицо. А как она кричала, как кричала, рожая такую кроху! Вот вам и заносчивые речи о свободе, и нападки на феодальные порядки. Пустое все это, одни слова. Когда она заходилась криком в родовых схватках, я поняла, что ей ни за что не сравниться с женщинами прошлого, которые стоически переносили боль. Смешно, право же!

Время не пощадило лица Ханы, но голос остался твердым. Ханако подумала, что Хане не следует перенапрягаться, и с тревогой оглянулась на Оити. Как угомонить бабушку и заставить ее замолчать?

– Она теперь все время такая, стоит только глаза открыть. Посидите с ней немножко. – Оити перекинулась парой слов с медсестрой, которая массировала ноги Ханы, и вышла.

Одна из особенностей инсульта заключается в том, что он оживляет воспоминания о далеком прошлом. Когда один слушатель уставал, Хана находила себе другого и без умолку болтала обо всем на свете. Ханако прослушала курс политической истории, узнала во всех подробностях о состоянии государства во время японско-китайской войны 1894 года, Русско-японской и Первой мировой. Ей даже сообщили, что ее мать появилась на свет ногами вперед.

– Из-за этого Фумио с самого детства выступала против нас. Родись она мальчиком, из нее наверняка вышел бы активный член социалистической партии!

– Хочешь сказать, либерально-демократической, бабуля? Не забывай, она ведь получала деньги от землевладельца.

Хана надтреснуто рассмеялась, обвисшая кожа на шее задрожала. Когда глаза Ханако привыкли к полумраку, она заметила, что бабушка выглядит гораздо моложе своих лет, а ведь ей уже восемьдесят один. Морщинистое лицо до сих пор не утратило следов былой красоты. Десны ее, правда, усохли, и вставная челюсть выступала вперед, мешая говорить.

– Может, лучше вынуть вставную челюсть, бабуля?

– О нет! Я и так старая. Без зубов совсем безобразная стану.

«Должно быть, в молодости бабушка была безумно влюблена в себя, – пришло на ум Ханако. – Она до сих пор заботится о своем внешнем виде, хоть и прикована к постели». За всю войну Хана ни разу не надела брюки и до самого конца носила шелковые кимоно с длинными рукавами.

– Фумио, отчего ты так поспешно уехала в прошлый раз? – недовольно насупилась Хана.

– Бабуля, мама не смогла приехать. Хана как-то странно поглядела на внучку:

– Это ты, Ханако?

Теперь для нее существовало только прошлое, картинки настоящего постоянно ускользали из сознания и казались какими-то нереальными.

Ханако не отходила от бабушки с самого первого дня. Заболев, Хана перестала отказывать себе в маленьких радостях и тратила деньги направо и налево, как в те времена, когда был жив Кэйсаку. Всем своим гостям она дарила подарки. Норио Кавагути, который унаследовал избирателей Кэйсаку, стал членом парламента и в прошлом году был назначен на пост государственного министра. Во время одного из его визитов Хана велела Оити передать ему пятьдесят иен на предвыборную кампанию. Она совершенно не разбиралась в нынешних ценах, а когда кто-то пытался объяснить ей реальное положение вещей, наотрез отказывалась слушать, упрямо цепляясь за свои представления.

Когда Ханако не оказывалось рядом, старушка выходила из себя. А если ей говорили, что внучка отдыхает, она неизменно начинала ворчать: «Разве инвалид не важнее сна?»

Днем Хана частенько дремала, зато ночью ей совершенно не хотелось спать, и она злилась на каждого, кто клевал носом. Она сильно расстраивалась, если кто-то не являлся по первому ее зову, и начинала вызывать к себе всех подряд, требуя, чтобы домашние заходили к ней по очереди. Чаще всего она вспоминала о Сэйитиро и Томокадзу, но быстро отпускала обоих. Сэйитиро удручал ее, Томокадзу бесил своей излишней заботливостью – вместо того чтобы спокойно выслушать мать, он начинал отчитывать ее за болтливость, словно учитель непослушную ученицу.

– Почему ты постоянно требуешь, чтобы я молчала? – возмущалась Хана.

– Но это ведь для вашего же блага! Вы переутомитесь, матушка, если будете все время разговаривать. Почему бы вам просто не полежать спокойно?

– Я уже десять дней с постели не вставала. Аппетита у меня нет, видеть то, что хочется, я не могу. Если и говорить нельзя, что тогда прикажешь мне делать?

– Не думайте ни о чем, просто отдыхайте.

– Но чтобы ни о чем не думать, нужно приложить немало усилий. Полагаешь, больной человек способен на религиозную медитацию? – злилась Хана.

Врач сказал, что теперь смертельного исхода можно ждать в любой момент, и предостерег родственников от бесконечных бесед с больной, поскольку это может приблизить печальный финал.

– Говорите о вещах отвлеченных, незначительных. Будет лучше, если собеседник сам станет разглагольствовать на какую-нибудь тему, а госпожа Матани – слушать. Еще было бы неплохо почитать ей.

В гостиной собрались дети Ханы, ее родственники, старые арендаторы и землевладельцы, которые были когда-то связаны с Кэйсаку. «Синъикэ» представлял Эйскэ; его отец Косаку умер два года назад. Все сошлись на том, что надо занять Хану книгами. Кто-то предложил читать ей бестселлеры, которые привезла с собой Ханако, но Томокадзу покачал головой:

– Вам не кажется, что эти истории расстроят ее?

Утаэ согласилась с ним:

– Мама, конечно, любит современные интеллектуальные романы, но ей будет трудно сосредоточиться и воспринять их на слух. Лучше остановиться на старых любимых произведениях.

Все поддержали эту идею, только не знали, с чего начать. После затянувшейся паузы Сэйитиро вынес на суд предложение:

– Думаю, надо почитать ей что-нибудь вроде «Гэндзи» или «Хэйкэ-моногатари».

Собравшиеся пришли в замешательство. Некоторые в глаза не видели этих памятников японской словесности и тем не менее считали их невероятно трудными для чтения.

– Перед тем как заболеть, матушка читала «Масукагами»,[91] – сказал Сэйитиро.

– «Масукагами»?

Несколько человек одобрительно кивнули, как если бы были знакомы с этим сочинением. Остальные поддались общему настроению и пришли к ложному выводу, что книга – легче не придумаешь. Одним словом, выбор был сделан.

Хана расцвела, услышав о том, что ей будут читать «Масукагами». Однако одного взгляда на первые страницы хватило, чтобы собравшиеся горько пожалели о своем поспешном решении. Престарелый староста соседней деревни вдруг вспомнил, что он из крестьян, и показал всем свои натруженные руки. Обращаться к другим гостям с просьбой почитать было совершенно бессмысленно, хотя они и не отказывались напрямую. Оставались только Сэйитиро, Томокадзу и Ханако. Эта троица договорилась менять друг друга, причем Ханако великодушно выбрала для себя ночь.

– Давай я почитаю тебе, бабуля.

– Вот было бы чудесно!

Из хранилища принесли старую лампу и установили ее у футона Ханы. Ханако принялась за первые столбцы.

– «Удалившийся от дел император Готоба, восемьдесят второй правитель Поднебесной, нареченный Такахирой, был четвертым сыном императора Такакуры от Ситидзё-ин, дочери Сурино Дайбу Нобутаки. В свою бытность придворной дамой, известной как госпожа Хёэно Сукэ, она служила ее императорскому величеству, супруге императора Такакуры. Тайно добившись благосклонности государя, госпожа Хёэно Сукэ родила Такахиру в пятнадцатый день седьмой луны 4-го года правления под девизом Дзидзё[92]…»

Начало – как в Библии или «Кодзики»[93] – казалось ужасно скучным, но Хана слушала внимательно и осталась довольна. Изучавшая английскую литературу Ханако не очень преуспела в чтении классических японских текстов. Однако ей хотелось побольше узнать об авторе и содержании книги, и она серьезно подошла к своему заданию. Когда девушка натыкалась на отрывки, смысла которых не понимала, она задерживала дыхание и старалась прочесть их как можно быстрее. Время от времени ей попадались целые столбцы хираганы, и она не знала, где остановиться, чтобы сделать паузу между словами.[94] В таких случаях Ханако начинала бормотать какую-то тарабарщину, запинаясь и сбивая ритм.