Бурникель Камилл — Темп

Вполне очевидно, что та, которая так агрессивно на него наседает, опершись коленом на край дивана, произнесла его имя только для тех, кто ее сопровождает. Гроза нависает. А те тоже замерли, чтобы попытаться его рассмотреть, а если им что-то говорит его имя, то и попытаться разгадать тайну его присутствия в Каире, в этом баре.

— Никак не могу прийти в себя, — повторяет женщина. — Это так неожиданно — встретиться с таким человеком, как вы!

Она опять наклоняется к нему, словно хочет в своем порыве коснуться лба Арама губами. В действительности же она просто хочет увидеть его еще ближе, убедиться, что не обозналась. Он все еще пытается вспомнить ее имя, но пока единственный ориентир — эти навязчивые духи, везде, где бы он их ни встретил, создающие у него впечатление, что он попал в теплицу с лилиями и туберозами, и вызывающие желание сдвинуть раму, приподнять стекло, впустить свежий воздух. Духи, которые только Дории удалось укротить и сделать приемлемыми. А его барабанные перепонки по-прежнему воспринимают голос с требовательными интонациями.

— Конечно, вы здесь из-за этой свадьбы. Нечто вроде предисловия к вашей собственной. Право же, сколько свадеб!.. Ну, а вы, вы уже знаете, где будете ее справлять? Хотя… хотя у вас большой выбор!

Она внезапно осознает, что контакта еще нет:

— Кармен Штольц!.. Кармен… — произносит она вполголоса, так, чтобы остальные — люди, с которыми она сидела за соседним столиком и которые, впрочем, отошли, — не заметили, что ее знакомство с экс-звездой Королевской Игры не такое тесное, как можно было бы себе представить, глядя на всю эту инсценировку. И она добавляет немного обеспокоенно:

— Надеюсь, вы не скажете мне, что забыли… Я понимаю, все было так давно!

— Ну, конечно: Кармен! — говорит Арам.

Ему было слишком трудно распутать этот клубок связующих нитей.

— Я вас догоню, — кричит она остальным и садится напротив.

Она чиркает спичкой и зажигает свечу с жасмином, стоящую между ними на низком столике. Печать времени на приблизившейся к нему маске делала ее даже патетической. А ведь она не старая, эта Кармен Штольц! Приятельница Дории. Когда-то выступала в одном с ней спектакле. Он узнает ее окончательно. Она за ним бегала. Они с ней спали, в этом он уверен. Хотя вообще отношения у них не очень складывались: слишком уж она подражала Дории. Что-то из себя строила. Ушла со сцены, принялась писать роман. Она читала ему начало. И сейчас ликует:

— Правда, вы это помните?.. У меня не было истории, но я рассказывала свою историю. Подождите-ка, это начиналось такой фразой: «Я родилась в шатре, на Иранском плато, там, где веками перекрещивались потоки великих миграций из Индии и Сибири…» Ведь мило, а? Только все было напрасно, не тот у меня тип. И я прекратила. Я могла казаться озорной, кроткой, утонченной, но вас я не интересовала. Вы смотрели только на Дорию… Теперь я могу это понять. А я занялась журналистикой. И занимаюсь до сих пор. Корреспондентка. Я здесь с друзьями, но мы могли бы встретиться, назначить время: вы ведь мне что-нибудь расскажете, чтобы я могла сделать статью. Хорошо? Я позвоню вам завтра утром, ближе к полудню.

Она уже встала, но снова садится.

— Кстати, что с вами было в Нью-Йорке? Головокружение?.. А то прошел даже слух, что по прибытии в Хитроу «скорая помощь» отвезла вас в больницу «Чаринг-Кросс». Насколько я понимаю, вы в Лондоне и не были?

Кармен Штольц на мгновение задержала взгляд на лице Арама, и в мозгу у нее мелькает фраза, фраза, которая могла бы фигурировать в потенциальном некрологе: «Он всегда слишком любил жизнь, чтобы беспокоиться о своем здоровье и выслушивать по этому поводу советы».

— Я был эти дни в Монтрё.

Она на лету хватает информацию:

— И кто там был на орбите?

— Все те же: Орландо Орландини, Ирвинг Стоун…

— А, старый Лабрадор, тонущий в виски! И как он?

— Верен себе.

Она отошла, но запах духов остался. И вот уже Дория сидит рядом с ним и, прислонив голову к его плечу, хнычет: «Милый… ты не можешь понять, я ни на что не гожусь. Совершенно ни на что. У меня так ничего и не получилось, я так и не добилась успеха… Зачем только я выбрала эту дурацкую профессию? А ты, чего ты надеешься добиться? Куда тебя это заведет — так напрягать свои мозги? На твоем месте я бы давно свихнулась. Бросай-ка ты… как я… Смоемся потихоньку…

Эхо голоса Дории исчезает, но через несколько минут опять возвращается: «Что дает тебе эта суета, когда известно, что рано или поздно кто-то тебя все равно победит? У тебя голова постоянно занята… Не знаешь, где ты… о чем думаешь… о той партии, которую уже сыграл, или о той, которую будешь играть. Давай бросим все. Я уйду от Хасена… У меня будет маленькая роль в одном из этих фильмов. Я тебе не говорила, я уже участвовала в пробных съемках… Когда ты наконец решишься?.. Пора бы немного пожить и для себя».

Однако он продержался еще два года. Хотя ей и казалось смешным зрелище того, как он сидит неподвижно на сцене напротив какого-нибудь типа, похожего на гигантскую черепаху, уснувшую под рефлекторными лампами, ей случалось садиться в самолет и прилетать к нему на другой конец света. Знаменитые духи предупреждали Арама о присутствии Дории в зале. Интересно, где она их раскопала, эти духи?.. Вызывающие, с примесью опия, изощренные… Где разыскала она эту мрачную смесь, благодаря которой он с закрытыми глазами узнал бы ее в наэлектризованной публике, будь то в жалком манхеттенском клубе или в не сводивших с него взгляда толпах в Суссе, Гаване, Полонице-Здрус, на Кюрасао?..

А их бегство вдоль пляжей Кейп-Кода! Та ночь, когда он наконец смог ей объявить: «Все! Я свободен!» Они лежали в том сарае для лодок, который им показала Лиза Кларк, другая приятельница Дории. Сарай, где они могли положить свой спальный мешок, а утром, проснувшись, смотреть через доски, как внизу под водой по дну разгуливают маленькие крабы.

Сначала она не поверила, что он говорит правду. Как не поверила бы, если, будучи избранным в Белый дом, он сказал бы, что отказывается быть президентом и поедет выращивать бобров на берегу Потомака. В глубине души она никогда не верила, что он совершит этот прыжок в пустоту. Она встала, вышла из сарая и побежала в самый конец понтона, как если бы вдруг увидела в трехстах метрах целую стаю акул. Он ее догнал.

— Это правда, ты действительно бросаешь? Но ведь они же все на тебя набросятся, и Хасен первый…

Он, кажется, сказал, что ему наплевать. Он поднял ее на руки и отнес в глубину сарая, где они снова предались любви, как она говорила, «на головах крабов», оказавшихся, кстати, лучшими из соседей. Потом, когда они уже немного пришли в себя:

— Скажи, Арам, ты это для меня делаешь?

— Сейчас можно было бы пожениться, — сказал он.

— Ты с ума сошел. Они же перекроют тебе все средства существования.

— Немного денег у меня отложено.

— Нет, поженимся позже. А сейчас едем путешествовать.

Они провели целый месяц одни, в бревенчатой избушке на берегу одного маленького озера. А запах духов следовал за ними, сопровождая их на лоне природы. И в течение двух лет они жили этой бродячей жизнью. По возвращении она начала сниматься в фильмах. Они так и не поженились.

«Все это, — думает Арам, — в прошлом. Туда возврата нет, и там нечего делать. А вот те духи, вне всякого сомнения, я их по-прежнему не люблю. Особенно у других женщин. Запах тех духов как раз и привел Дорию, после ухода той, другой… Как она мне сказала, ее зовут? Ах да, Кармен Штольц!» Он снова на какое-то мгновение видит ее лицо, отмеченное печатью… которое слишком долго находилось под солнечными лучами. «Жизнь не делала ей подарков», — думает он.

Народу было как на площади: клиенты отеля, постоянно щелкавшие вспышками, гости в смокингах и длинных платьях, именитые саудовцы с куфией на голове, поражающие своей степенностью посреди всей этой суеты, которую они словно не замечали, — пробираться в этой плотной толпе было нелегко.