Окопенко Андреас — Киндернаци

— Ой, умора! Он же и вправду настоящая Анчи!

А тут еще из мешочка с завтраком вместо бутерброда со смальцем достает печенье.

Витров наивно:

— Хотите печенья? Вот, пожалуйста!

— Печеньице у него! Надо же — печеньице! Маменькин сынок? Печеньице лопает! А сам в чулочках! Чулочки надел! Маменькин сынок!

Все дружно футболят ранец Витрова:

— Опля! Угловой! Подножка!

И пошло-поехало — драка, куча-мала, кровь из носу.

— Крути ему ухи!

— Ну, будешь сдаваться?

— Добей его!

— Тьфу ты, черт!

Витров в ужасе наблюдает это со стороны, счастливый, что удалось сохранить нейтралитет, и втайне злорадствует.

Перепачканный ранец весь в царапинах и вмятинах.

Вдруг к Анатолю подходит один из мальчишек и, скрестив руки, спрашивает:

— Какой-то у тебя язык ненашенский, по-каковски ты разговариваешь?

— Я по-немецки, — говорит Анатоль, стараясь подладиться под венское произношение.

Кто-то по доброте сердечной принимается учить его правильному произношению. Не получилось.

— Не дошло? Ну, раз ты балда, получай щелбана!

Анатоль не успел даже глазом моргнуть, как получил звонкий щелбан.

Война началась. В общем, я уже определился как человек, не стою где-то в начале еще неясного пути, а прибыл наконец в место назначения, потому что вот я тут, в этом Хозяйстве, куда устроился служащим мой отец, и хотя пока что он оформлен тут временно, ему, без сомнения, скоро выдадут немецкое право гражданства, а я между тем стараюсь все разведать в Хозяйстве — разумеется, за исключением Главного объекта, — зато я изучаю все дорожки искусственного ландшафтного парка, расположенного вокруг, брожу по их извилистому лабиринту, проложенному среди как бы дикого леса, неожиданно натыкаясь на затаившиеся в кустах садовые украшения, на ниши и даже памятники из цветов, незаметно для себя привыкая к тому, что прибыл в место назначения; здесь я незаметно вырасту во взрослого человека, меня переполняет такое чувство довольства, какое, может быть, испытывает крестьянин посреди самого плодоносного, самого широкого поля, в самые изобильные годы, когда там уже созрел урожай, но с этим чувством уживается и другое — щекочущее, лукаво дразнящее, влюбленное, которое говорит мне: «Мне это нравится!» Под «этим» подразумевается Хозяйство, и я влюбленно ношусь по всему его пространству, где сейчас царит сытая, еще не тронутая увяданием, пока еще вечная, для меня — весенняя пора клонящегося к осени лета; я скачу, перепрыгиваю через уступы, неожиданно обнаруживающиеся в разноуровневой планировке парка, когда ты, проскочив густо-зеленый, пестреющий майским цветением коридор, под корнями деревьев внезапно обнаруживаешь каменный обрыв, вровень с которым круглятся макушки деревьев, и тут ты совсем уж вдруг натыкаешься на громко шумящую, источающую съестные запахи, кишащую народом, словно муравейник, кухню. Ты — ребенок, и как ребенка тебя ласково пропихивают в помещение, прижимают к могучим грудям, подводят к громадным суповым кастрюлям и так потчуют, что даже рыба, которую ты терпеть не можешь, — а тут угощают вареной треской, которая служит средством североонемечивания Вены, — вместе с безвкусным отварным картофелем приобретает заманчивый вкус, а на закуску в качестве коронного блюда прямо с пылу с жару — только что вынутые из булькающего фритюра баварские пончики.

С благодарностью в душе, с еще остающимся в животе ощущением приятного голода, который будет утолен в новом, свежепокрашенном семейном гнезде, где пахнет мебельным магазином (парадная комната, обставленная мебелью в старонемецком стиле, купленной за бесценок у отъезжающего за границу семейства «аризированных» владельцев текстильной фабрики, еще ждет своего торжественного открытия); я прекращаю свои разыскания, убедившись, что, вопреки моим тайным опасениям, ни одна из исхоженных мною дорожек не ведёт к какому-нибудь болоту, но я еще раз выхожу по поручению мамы: она делает запасы, и я должен сбегать за продуктами в торговую точку при нашем Хозяйстве: подвальное помещение со сводчатым потолком, маленькие пакетики миндаля, риса, кофе и какао — это на всякий случай, если вдруг будет война.

Радиоприемник тоже новенький, старый пришлось бросить при отъезде, но мы его предварительно расколошматили; тот, старый, не идет ни в какое сравнение с теперешним: у нового пять ламп, особенно впечатляют две из них: одна с зеркальным внутренним покрытием, а другая с виду похожа на торчащую в глубоком гнезде коричневую штепсельную вилку, хотя на самом деле это тоже радиолампа. Вечером папа раскупорил это вместилище звуков, и из его нутра брызнула шумная разноголосица словаков, венгров, югославов, которые хорошо ловятся в это время, и вдруг в ритме торжественного марша немецкое:

— Ну вот, — произносит побледневший папа, — немцы перешли границу… Война началась… Как-то теперь поступит Англия?

В дверь входит с послерабочим визитом тетушка, и сразу с порога новый анекдот — «Гитлер и эхо»:

— «Пушкам нашим — ура! — Мура! — Война вдалеке развернется! — Вернется!» Но смотри, Тильки, если что — тсс! Никому ни слова!

— А почему?

— Потому что иначе нас всех отправят в Дахау.

— А что такое Дахау?

Папа, резко обрывая дальнейшие разговоры:

— Исправительное заведение.

Я с восторгом все глубже погружаюсь в мораль и в победные реляции блицкрига.

Приспосабливаться. Отец вкратце просвещает его насчет рунического письма и германских племен. Были трибоки, вангионы, батавы, узипии, тубанты, хамавы, каннефаты, хауки, туиганты, херуски, семноны, гермундуры и бастарны. И так далее. Это для того, чтобы ему был понятен смысл предстоящих процедур. Да и в гимназии ему это пригодится. В деревянно-коричневых стенах учрежденческого коридора тренировка: как салютовать, когда говоришь «Хайль Гитлер!», и как щелкать при этом каблуками.

— Нет, руку не сгибать! И держать на уровне глаз. Каблуками щелкать позвонче, чтобы было слышно.

В первый раз оба, отец и сын, щелкнули каблуками в германском консульстве в Ремети. Приближается коричневая учрежденческая дверь.

— Я салютую, а ты говоришь «Хайль Гитлер!». Мы тут останемся, и ты станешь немецким мальчиком.

Сыну специальным прибором измеряют череп. Измерили со всех сторон.

— Нордический тип! — удивляется чиновник.

Посветили в глаза. Приложили к щеке табличку цветовых оттенков.

— Голубой № 3, - восхищается чиновник.

В довершение всего даже волосы оказываются не каштановыми, а темно-русыми.

— Ты настоящий нордический мальчик!

Затем, обращаясь к отцу:

— Поздравляю!

Но и отец тоже благополучно прошел проверку. Ведь для выдачи свидетельства об арийском происхождении допускаются и такие формулировки, как «немецкий по крови» или «родственный тип». В документе представлены все предки, и с ними все в порядке. Сын уже начинает стыдиться их странных имен и фамилий. В школе он будет коверкать их на немецкий лад. Или произносить невнятно.

— Нам выдадут родословное свидетельство, — обещает сыну отец. И, потрепав по щечке, напоминает: — Не забудь папино происхождение!

Из Отдела по установлению родословной поход в газету «Фелькишер беобахтер». Непривычная беготня. После покоя и тишины Хозяйства — внезапность громадного города. Мальчик переутомился. Боязнь пространства. Взвинченность. Восхищение. Уличное движение: свобода во все стороны. В «Ф. Б.» папа как осведомленный иностранец предлагает заманчивые фотографии, на которых засняты сценки братания через границу. На случай войны — неоценимый подарок.