Харрис Наталья " Yagailo" — Бэн

— Я скоро приеду снова, папа, — сказала Зельда. — К Пасхе, обязательно!

— Конечно! — Эгон ободряюще улыбнулся. — Только позвони мне сразу, как доедешь домой, и скажи, поняла ли ты то, что я написал.

— Хорошо, папа.

Эгон вернулся к себе задумчивый, грустный.

— Ну что, Бэн, полдела мы уже сделали. Теперь ждем звонка, — сказал он псу, положившему морду на его шлепанец.

Зельда позвонила поздно ночью, голос ее дрожал.

— Я сейчас за тобой поеду, к утру буду уже там.

— Нет! — жестко сказал Эгон. — Я не вернусь. Не для того уезжал. Просто сделай то, о чем я попросил, и больше ничего не надо. Прощай! — Он положил трубку.

Зельда поняла и больше не звонила.

Мрачный как туча Эгон сел в кресло.

— Так будет лучше, так будет лучше для всех, — сказал он в пустоту, и тут его взгляд упал на граммофон, который Эгон не заводил уже больше месяца.

С трудом перемещая внезапно отяжелевшие ноги, старик подошел к нему и стал перебирать пластинки. Ему хотелось плакать, и он желал бы отвлечься, успокоить душу музыкой.

Но вот пластинка, которая не покидала конверта долгие годы. Тускло блеснуло золотом «Ridi, pagliaccio»[2], и великий Карузо запел песню, от которой у Эгона всегда бежали мурашки по коже. Пластинка была старая, затертая, половину звуков заменяло шипение, но Майер помнил каждую ноту. По щекам покатились слезы. Внезапно в музыку вторгся какой-то посторонний, диссонансный, тоскливый звук.

Эгон в недоумении оглянулся.

Бэн выл, подняв морду к потолку.

Он всегда выл, когда слышал эту арию.

План Эгона сработал!

Делакруа был уже в «Терре» — Гес оказался прав. Теперь и он получил приглашение и сидел безвылазно у себя в комнате, приводя в порядок бумаги.

Оливия с самого утра звонила, рыдала, кричала в трубку, что не пойдет в эту чертову «Терру», как бы ее ни уговаривали. Она была в истерике, а потом выбежала на улицу и, обратив лицо к окнам мистера Эпплтона, закричала: «Убийцы! Убийцы!»

Выскочили медсестры с охранниками, схватили ее, потащили в корпус. Никади была невменяема, она вырывалась, визжала, кусалась и царапалась.

Эгон смотрел из окна на происходящее, вцепившись руками в подоконник.

Похоже, что бедняжка Оливия все же избежала «Терры».

С сумасшедшими они не работают.

Через минуту двор опустел, и только синело на асфальте яркое пятно парика.

А вечером следующего дня Эгон получил свою «черную метку» из рук улыбающейся Меган.

— Господин Майер, я зайду за вами в девять утра после завтрака, и постарайтесь не есть ничего тяжелее овсянки, — сказала медсестра, избегая его взгляда.

Эгон закрыл за ней дверь и повернулся к Бэну:

— Терпеть не могу овсянку. Поэтому завтракать не буду. Скажи мне, Бэн, — обратился он к псу, доставая из кармана бережно хранимый в течение восемнадцати лет ошейник, — ты сможешь найти дорогу к автобану?

Бэн тявкнул и радостно помахал хвостом.