Стрешнев Дмитрий — Чертовка

Арак мятной струей легко льется в горло, и внутри долго тает его холодная дорожка.

– Я, Петруня, тоже бы… как-нибудь… Каждый день одно и то же!

– Правильно. Знаешь, чем человек отличается от пчелы?

– Чем?

– Тем, что должен доказать себе смысл жизни.

– Вот я и докажу. Поеду куда-нибудь…

Поначалу туманная, эта мысль стала быстро оседать в голове переливающимся инеем.

– Возьму и поеду прямо сейчас.

– Куда же ты поедешь?

– Какая тебе разница?.. Что, в Сирии некуда поехать?

– Верно, есть места симпатичные… Маалюля ничего, Забадани…

– Дерьмо твой Забадани! Вы все дальше Забадани не ездили. Каботажники! А на севере ты был?

– Куда уж нам в лаптях за паровозом! Да и чего там хорошего?

– Там природа, друг мой. Ширь.

– Ну и что? Поедешь за пятьсот кэмэ и увидишь, что там такая же сраная пустыня. Ехал бы лучше в Маа-люлю, – и ближе, и красивей.

– Ты дурак. Я там миллион раз был.

– Ну и съезди еще. Я там два миллиона, может, был.

– Тебе не понять. Это как зов.

– Ну-ну. Езжай, если у тебя такая идея с фиксой… Слушай, а может, лучше Бейрут? Вот, куда бы я смотался.

– И не говори мне про него. Это же просто припадочная Ницца местного значения. Ты снимаешь трусы со своего плебейского преклонения перед банальщиной. Там, на севере, мне рассказывал Муликов из культурного центра, серная река вытекает из земли. Зеленая река, понимаешь?.. Как стекло… или, наверное, как жидкая бирюза. Может, она прямо из ада течет… Ты в Бейруте такое увидишь?

Насчет ада Петру ню задело.

– Да… Муликов – мужик с тараканами в голове… (это означало похвалу). И страну знает взад и поперек.

– Там, вообще, наверное, ближе к аду, Петруня, – продолжал Андрей разрабатывать найденный сюжет. – Потому, что вся земля пахнет серой, особенно к вечеру… и мост римский на Тигре… и лиловые горы… и еще черные горы… может, они торчат из самого пекла…

– Все равно, – капризно сказал Суслопаров, как будто Андрей умолял его тут же полюбить этот самый сирийский север, о котором наплел Муликов. – По пустыне тащиться… не люблю я эту вселенскую пудреницу…

Так или примерно так протекал, как вспоминалось впоследствии, этот полумифический разговор, полумифический не только потому, что весь вселенский космос, начиная от самых глаз, уже заливало нереальным туманом, но главным образом, может быть, оттого, что в недоступной никому параллельной жизни, в этой раковине, куда сам Замурцев заглядывал с опасением, вдруг, непонятно как, хозяйски расположился Петруня, пытающийся даже и сюда распространить свои философские изыски. Хотя, кажется, разговор очень скоро съехал в какие-то невыносимые джунгли, отчего в памяти зацепились только несколько невнятных обрывков: почему-то о гражданской войне, которая, в общем-то, понятное стремление народа внести разнообразие в унылый идиотизм существования, и что, если петуха в воду бросить, ему, в принципе, раз плюнуть поплыть – между перьями-то и в костях воздух, – а он начнет безрассудно барахтаться и все равно захлебнется, и что все мы похожи на таких вот петухов.

Помнилось еще, что потом (уже на улице) какой-то мальчишка целовал себе грязные пальцы, показывая, какой Андрей сладкий, и говорил весело хриплым голосом:

– Мистер, дай двадцать пять!

И еще – сопливый от грязи тротуар и Петруня, делающий время от времени такие плавные па, что казалось: вот-вот заиграет нежная музыка «Лебединого озера», и крик его души, когда он наконец добился своего: «Думаешь, легко представителю великой державы в картонных ботиночках за 150 лир?!»

Как ехали опять в «Вольво», Замурцев помнил уже лучше, все-таки ему, как водителю, приходилось напрягать центральную нервную и вегетативную. Машины проносились мимо так быстро, что казались очень длинными. Петруня вертелся на сиденье (ничего нет хуже пьяного философа) и кричал:

– Куда лезешь, гад! Слушай, Андрюш, ну когда, наконец, все эти кретины за рулем переколошматятся и ездить станет приятно?.. – и тут же: – О-о!.. Глянь: вот это «Мазда»! Какая форма – просто гениальный обсос! – и вдруг вспыхивала еще одна жгучая мысль, и он опять принимался орать, – ты видишь? Видишь, какая зайка поехала?.. Вон, в «Бьюик Сенчури»… одной кожи на ней на двадцать тыщ. А номерочек-то государственный! Зарываются они, не кончится это добром, точно тебе говорю. Как у нас…

Слава богу, все лучшие места в Дамаске собраны тесно, и вот уже – темные задворки посольства с рядами машин под навесом и без, и сыроватый ветер, гасящий пронзительный Петрунин голос:

– Знаешь, ч… чем человек отличается от пч… пчелы?

– Кончай со своей пчелой. Надоел. Скажи лучше, чем не отличается.

– А ты разве сам не просекаешь? Вроде неглупый парень…

– Тем, что тоже живет в ульях?

– Ты умница. И тоже любит нектар! Ха-ха!..

Что-то будто толкнуло Андрея, он поднял глаза и угадал в темном небе глыбу горы Касьюн, в этом месте меньше усеянную огнями, чем где-нибудь напротив Абу Румани. И нужно было бы, конечно, еще раз попытаться разгадать неясное беспокойство, немое послание, звездный язык, но сил уже не было, и он только сказал Суслопарову на всякий случай:

– Ты там… поосторожней.

Но этот пижон не понимал неслышного голоса судьбы, проговаривающегося шелестом ветра и кружением облаков, и в ответ на дружеский совет продолжал гаерствовать:

– Ты что, Андрюш, забыл, как пишет центральная партийная печать? «Мы не боимся разоблачений. Мы такие, как есть, и гордимся этим!»…

– Ну все-таки. Постарайся там… без эксцессов.

– Конечно, конечно, друг мой… не волнуйся, я и сам понимаю. Будет очень неприятно, если после нашего милого вечера… Это ведь такая же будет гадость, как испортить воздух в сауне.

Андрей вздрогнул. В сауне? Ах да, просто очередная Петрунина шутка.

Но вот Суслопаров пошел к воротам, растворяясь в ночных бликах, а Андрей залез обратно в теплое автонутро к интимным огням (жалко, не зеленые, а то было бы похоже на кабину самолета). Часы показывали девять, в это время он всегда слушал «Радио Монте-Карло», уже почти выработался условный рефлекс. Да и в самом деле интересно, что там случилось в остальном мире, пока они с Петруней заседали в бане и в «Пингвине», время сейчас богатое.

«…госсекретарь США заявил, что Буш и Горбачев назначат новую дату встречи в верхах, как только это станет возможным. Нельзя быть уверенным, подчеркнул он, что конфликт в Заливе завершится к середине года». Женский голос сменяется мужским.

«С начала военных действий союзная авиация совершила 25 тысяч вылетов против Ирака. Сегодня утром дождь из бомб обрушился на города Зурбатия и Бадра, – сообщило агентство ИРНА, – американское командование подтвердило, что была проведена воздушная атака на военно-морскую базу Умм Каср».

«Двенадцатый день войны привлек внимание двумя главными проблемами: массовым перелетом иракских самолетов в Иран и разрастанием нефтяного пятна, которое угрожает саудовскому побережью…»

Еще полторы минуты такого же ровного, даже чуть занудного рассказа об армагеддоне:

«Саддам Хусейн подтвердил журналисту Си-эн-эн Питеру Арнетту, что иракские ракеты СКАД могут нести ядерные, биологические и химические заряды. По словам советского генерала Петрова, в распоряжении Багдада имеется от 2 до 4 тысяч тонн химических средств, в основном, горчичного газа, табуна и зарина».

Нежные голоса: «Радио Монте-Карло-о-о!..» Потом – реклама стирального порошка. Как любят писать в плохих романах, жизнь продолжается.

Мисюсь тоже провела то время, пока они не виделись, культурно: сходила на угол за пиццей и теперь сидела с тарелкой перед телевизором. Андрей встал в дверях, для начала – подальше.

– Как баня?

– Ничего. Петруня только, по-моему, немного перестарался.

– Это я чувствую. По амбрэ.

Нюху Вероники был поразительный. Он всегда просил ту не использовать крепкие духи, а еще лучше – не использовать никакие.