Шрейн Марта Албертовна — Эрика

Гедеминов еще работал, полагая, что сын уже спит, когда молодая кормилица Клавдия открыла дверь его комнаты. Не поднимая головы, он сдержанно спросил ей: «Сколько раз я говорил вам, что прежде чем войти, нужно стучаться?»

— А сын пришел к вам, потому и без стука, — ответила Клавдия.

— И сын, и жена будут стучаться, потому что это рабочий кабинет, — ответил он, все еще не глядя на кормилицу, и тут до него дошел смысл ее слов «Сын пришел». Сердце Гедеминова радостно забилось: «Пошел, пошел сынок!»

Клавдия поставила ребенка на пол. Гедеминов подошел поближе и протянул руки. Малыш, смеясь, сделал в его сторону три быстрых шага, и тут же отец подхватил его на руки. Он не хотел перед кормилицей показывать своей любви к сыну и сказал ей: «Клава, вы идите. Я принесу его через полчаса».

Клавдия неохотно вышла в свою комнату. От обиды она чуть не плакала. «Сухарь! Бессердечный! — ругала она Гедеминова. Я ращу его сына, и я, а не его жена была рядом с ним целый год. А он будто не видит этого? Чурбан бесчувственный!» — Она взяла на руки свою дочь, игравшую на полу, и понесла ее в кроватку. Через полчаса, слегка постучав в дверь, отец принес ребенка. Клава уложила уже сонного малыша в постель и решила ближе к ночи прийти к Гедеминову, как баба к мужику. Она подумала: «Как же, прогонит он меня, если я к нему в ночной рубашке приду. Лягу рядом и скажу: «Все! Люблю я тебя, проклятого. Больше нет мочи терпеть. Бери меня. Греха не будет, я сама пришла»».

Сколько раз он, забирая у нее ребенка, касался ее рук, будто обжигая их током. Теперь, когда она отняла малыша от груди, вот–вот ему наймут старую няню, и она Клавдия потеряет и ребенка, к которому душой приросла, и главное — его отца. Она долго ждала, когда за дверью задуют свечи. Но Гедеминов все не ложился. Потом решилась и пошла, как на костер. Она открыла дверь, вошла к нему и растерянно сказала:

— Вот я пришла. Я живой человек, и ты живой. Прогони, если можешь, а я так больше не могу. Целый год живем в разных комнатах и спим порознь, я хочу к, нет больше мочи терпеть. — Она подошла совсем близко. Одна лямка от сорочки соскользнула с плеча, высокая грудь часто вздымалась. Она умоляюще смотрела на князя Александра. Он оглядел ее с ног до пят и сказал: «Хороша!» Клава упала ему на грудь, но он отстранил ее, холодно бросив ей:

— Иди спать, не глупи, мне работать нужно.

— Или ты не мужик?! — воскликнула Клава.

— Не мужик, — искренне ответил он. Гедеминов не мог обидеть ее отказом и потому ухватился за это слово.

Клава по простоте душевной ахнула и уже, жалея его, воскликнула: — Бедненький, а как же ребенок? Может, и не твой вовсе? Хотя ох как похож! Значит, кончились силенки… А может, она, жена твоя, тебе зелья какого подсыпала, чтобы ты стал на время негодным?

— Извини, Клава, у меня много работы. Поговорим, когда я буду посвободней, — холодно прервал ее Гедеминов. Она удивленно спросила:

— Когда же ты Сашенька свободным будешь, если все время работаешь? А знаешь, здесь что–то не так. Я про тебя говорила Любке, про твое отношение ко мне. Как–то она остановила тебя и спросила, который час. Ну, чтобы тебе в глаза посмотреть. Любка распутная и по глазам видит, кто мужик, а кто не мужик. У негодных–то глаза потухшие и походка вялая. Она сказала, что ты хороший мужик. От тебя идут эти, как их, какие–то флюиды, и свет в глазах. Ну вроде как током бьешься. Миленький, все еще наладится. Ты слишком много работаешь. — И Клава протянула руку, чтобы погладить князя Александра по плечу.

Но он остановил ее и строго сказал:

— Клава, иди спать. Я все сказал. Больше к этому разговору не будем возвращаться и забудем его, как будто и не было. — Он облегченно вздохнул, довольный тем, что не оскорбил чувств слабой женщины и не поддался соблазну.

Вечером, после дневной смены, Адель, как всегда, пришла к мужу в мастерскую, где они встречались с разрешения начальства. Обычно она, уставшая за день, мылась за шторкой, потом накрывала на стол, пока муж отмывал «трудовой пот», как он говорил. Но сегодня он закончил работу раньше и уже вымылся. Он слышал, как Адель плещется за перегородкой. Потом не выдержал, взял свою чистую рубашку и, зайдя за шторку, накинул ее на плечи жены и стал покрывать поцелуями ее шею, грудь, любимое лицо.

— Да подожди же! — вырывалась Адель. — Дай мне вытереться!

— А где сказано, что я могу любить свою жену каждый день только в сухом виде? — продолжал он ее ласкать и мокрую отнес в постель. Через час они все еще лежали в объятиях друг друга, и Адель, утомленная и счастливая, шептала:

— Я раньше не понимала, когда кто–нибудь говорил: «Я был счастлив на войне». Но когда–нибудь и я скажу: «Я была счастлива в лагере». Представляешь?

— Мы были счастливы, — поправил ее муж и добавил: — И будем счастливы, когда ты освободишься.

— Признайся, откуда черпаешь энергию? — засмеялась она.

— От солнца, от ветра и от тебя, — ответил он не то шутя, не то всерьез.

— Все понятно, ты энерговампир, — сделала вывод Адель. — А когда я освобожусь и буду все время мелькать перед глазами, страсть ко мне у тебя поубавится? — облокотившись на локоть, спросила Адель. Гедеминов успокоил жену:

— У нас будет много работы. Но наши законные часы любви останутся с нами, не беспокойся, дорогая.

На следующий день князь Александр переговорил с профессором по поводу няни для сына. Профессор сказал, что есть у него на примете пожилая медсестра, его соседка Глаша.

— Я ее попрошу, — сказал он. — Мы с вами поменяемся комнатами, и вы с ней будете соседями. А с кормилицей какие–то проблемы? — И сам себе ответил: — А–а–а! Я по–стариковски забыл, что она молодая. Думал, будет занята детьми…

— А как же Глаша? Она, наверное, помогала вам по хозяйству? — спросил князь Адександр.

— Стирку, уборку помещения я могу поручить другой женщине. Я в основном в лагере, на работе — мне много не надо. Да, я рад вашему с Аделью счастью. Я так привязался к вам, князь, и к вашей супруге, как будто вы — мои дети. Спасибо вам, что вы есть.

Князь Александр растроганно посмотрел на старого профессора, и теплые нотки прозвучали в его голосе, когда он ответил:

— И вам спасибо, что вы есть. Вы сейчас единственное звено, связывающее меня с моим детством, с родными. В те далекие времена вы были молоды, профессор, — в голосе его звучали и нежность, и грусть.

* * *

Погода была хорошая. Ближе к девяти вечера Клавдия принесла маленького Альберта к проходной лагеря. И Адель, шагнув за порог, на глазах у охраны, могла пятнадцать минут побыть с ребенком на свободе.

Клавдия еще не знала, что ей нашли замену. В новом платье она с презрением разглядывала Адель, ее лагерную одежду и ненавидела ее. Но потом приходил Он, мужчина, в которого она была влюблена, и Клавдия, гордо подняв голову, уходила с ним, унося на руках Его сына. Адель с тоской смотрела им в след. И Клавдия мстительно, по–бабьи, думала: «Вот и отбывай свой срок! А мужа у тебя я все равно отобью».

Адель молча ревновала мужа и сына. Вот и сегодня, она вернулась в мастерскую мужа и заплакала над своей горькой судьбой: и дочь потеряла, и свободы нет, и муж с сыном уже год живут под одной крышей с молодой женщиной, которая не может скрыть своей страсти к нему. И обратившись к Богу воскликнула: «Господи! Когда же кончатся мои испытания!? Хоть бы ты мне подсказал, когда я обрету свободу и найду дочь!»

Утром Александр Гедеминов вернулся в мастерскую раньше обычного. Адель не успела запудрить заплаканные с вечера глаза. Она хотела было уйти за занавеску и привести себя в порядок, но муж остановил ее и сказал:

— С сегодняшнего дня у нашего сына другая, старая няня. — Адель облегченно вздохнула. Он заглянул ей в лицо: — Ревновала, я знал. Но все позади. И больше никаких слез, хорошо? Давай завтракать, пока уборщица не пришла прибирать мастерскую.

— Ну, а сынок–то наш как встретил новую няню, не плакал?

— Нет, она добрая старушка, он это сразу понял.