" Illian Z" — Chorus (СИ)

Показываю «слизню» рисунок, тот изучает его, меняя размер своих ассиметричных зрачков и, видимо, уловив мысль, снова стирает экран и рисует. В этот раз — схему Улья, и не упрощённую, а как у меня в браслете — со всеми закоулками и поворотами. Не может не поражать, как быстро и точно ворсинки её воспроизводят, к тому же, рисует чужой зеркально, а я уже вижу как положено.

Снова синий цвет. Точно вопрос. Посомневавшись в уместности, всё же медленно, чтобы не испугать инопланетянина, приближаюсь и дотрагиваюсь пальцем до того места, где расположены домики Архивариусов. От моего прикосновения на экране остаётся светящаяся крупная точка, и нельзя разобрать, на какой именно дом указывает. Хотя я и понятия не имею, где тот находится.

Однако чужому этого достаточно, он опускается в правильное положение, пряча экран снизу, спрыгивает на пол, и ходко семенит к выходу, приняв свой обычный, красно-жёлтый, цвет и закрыв глаза. Видимо, для ориентации в пространстве они не нужны.

— Гляди-ка, получилось, — присвистывает Дылда. — А мы уж думали, эта щётка любопытная тут вечно торчать будет.

— Ну, так на то я и ксенофил, — едва улыбаюсь, тяжело опускаясь на стул.

Меня мутит, и очень сильно. В боку жжёт, я пытаюсь отвлечься:

— А у них есть какое-нибудь название? Ну, как у сайлов?

— У щёток-то? Нет. Щётки и щётки. Слизняки. Твари ворсистые. Сам у сайлов поспрашивай, любопытный ты наш!

— И спрошу. Назначите меня каким-нибудь министром по переговорам с внеземными формами жизни. Ещё и Влада перещеголяю, — пытаюсь улыбнуться.

— Да ну, не сможешь, — недоверчиво тянет Дылда. — Хотя ты ловко с ним управился. Да, кстати, Влад зовёт его Пинз вроде бы.

— От слова «шавка»? — вяло переспрашиваю я, а потом сразу же поправляюсь. — Щётка. Мог бы сразу сказать.

— И как бы тебе это помогло? Он же всё равно глухой, — парирует Дылда.

Сглатываю. Тошнит. Я даже точно не пойму, что именно со мной не так, но почему-то вдруг становится слишком холодно, и речь слышится, как будто пропущенная через слои ваты или кто-то бубнит через стекло:

— А ты сам что такой бледный? Эй, эй, что с тобой? Ты как?

В боку нестерпимо дёргает, кажется, что-то мокрое и холодное стекает по коже. Комбинезон прилип к телу, как фольга, и совсем не греет. Чувствую, как меня встряхивают за плечи, пытаюсь вяло отбиться, вскакиваю, но не могу удержать равновесия — дыхание обрывается, а мир — опрокидывается во тьму…

🔪⾎💧🐌⾀🛸꩜🦇👾

========== 19. Освятил остальных и путь указал им. ==========

— Тебе снятся сны? — спрашиваю я в потолок, но не сомневаюсь, что меня услышали.

Белоснежка наклонился надо мной, и с крайне озабоченным видом помахал рукой:

— Эй, ты хоть помнишь, как тебя зовут, где ты?

Вздыхаю, сажусь, осматриваюсь. Тело подозрительно лёгкое, но, в то же время, как и не моё вовсе. Вместо комбинезона — какие-то повязки, но ни боли, ни какого-либо другого дискомфорта не ощущается, только тихий звон в ушах.

— Меня зовут Ник, ты — Адам, мы в грёбаном Улье, и ты с какого-то хуя пнул меня ногой, хотя я тебя не трогал, — огрызаюсь.

— А я уж хотел тебя сразу прирезать, если не в себе будешь. Как и Маркуса надо было.

Адам сжимает кулаки. Под тканью его комбинезона, точь-в-точь такого же, как мой — чёрного, с зигзагом на груди, теперь скрываются, без сомнения, страшные шрамы. Решаюсь подбодрить:

— Ты вполне себе жив, а я так и вообще хорошо себя чувствую. Обошлось.

После этих моих якобы ободряющих слов Адам вдруг резко меняется в лице, и его лилово-алые глаза кажутся провалами в бездну.

— Ходить можешь? — спрашивает меня сухо и резко.

— Да, и даже бегать! — отзываюсь нарочито весело.

— Пойдём, — делает знак рукой.

Вскочив на ноги и убедившись, что я явно живее всех живых, бегло осматриваюсь.

Ещё одно «имитированное жилище», наверное, самого альбиноса или кого-то из других парней. Просторно, уютно, обжито. И лежак на полу, с которого я поднялся, кажется лишним, находящимся явно не на своём месте. Как и аккуратно сложенный комбинезон, поверх которого лежит браслет.

Раздумывать, как они и я сюда вообще попали — некогда, одевшись, я тороплюсь за Адамом в другую комнату.

Там — что-то сродни утопическому райскому уголку, который так любили показывать в сопливых мелодрамах или в рекламах безумно дорогой мебели на заказ.

Спальня, белая-белая, но не как больница, а уютным и тёплым цветом. Пушистый ковёр, небольшой комод, полки. Роскошная, огромная кровать, оформленная, как и вся мебель, в светлое дерево и металл. А вот на кровати…

Я не сразу узнаю Влада, таким худым и маленьким он сейчас кажется. Как будто крепко спит, но слишком уж неестественно-ровная у него поза, слишком редко поднимается и опускается одеяло на его груди, натянутое едва не до подбородка. А ещё…

Его шикарные, длиннющие, густые, но всегда ухоженные и заплетённые волосы — отрезаны или даже сбриты, и на голове теперь красуется какой-то тугой белый чепчик… повязка, прикрывающая Владу ещё и левый глаз.

— Что… что с ним? — выдыхаю я очень тихо, хотя разбудить его можно не опасаться.

— То, чем его ударил Маркус, — Адам, присев на край кровати, отвечает глухо, и не сводит взгляда с любимого человека, — отломилось. И осталось внутри… в мозге, понимаешь? Я уже в себя пришёл, и Влад… выглядел нормально почти, а потом… упал.

Белоснежка сглатывает, видно, что слова ему даются с большим трудом, что ему больно рассказывать об этом, но всё же продолжает:

— Сайлы отвезли его в больницу, нашу, его прооперировали, осколок достали… дышит он сам, иногда даже чуть двигается. Прогноз, как говорится, благоприятный… — голос Адама вздрагивает, он замолкает так надолго, что мне приходится осторожно поддержать разговор.

— Но?

— Но я не знаю, когда и каким он проснётся, — резко выдыхает Белоснежка. — Мозг был повреждён и… может быть, это уже будет совсем не тот Влад, которого мы знаем, которого я…

Замолкает, так и не сказав самого главного. Понимаю. Только не при мне. Но на неприятном, бледном лице и так всё слишком ярко отражается. Многое говорит и поза, и сжатое в пальцах одеяло.

История нежной и неловкой, только-только проклюнувшейся любви между ними вмиг превратилась в кровавый ужас, боль и трагедию. Я переживал за Адама, его раны казались такими страшными даже в сравнении с травмой Влада, но оказалось…

И Белоснежка прав. Шанс на то, что Влад очнётся тем же жизнерадостным мальчишкой-художником, потрясающе открытым миру, который даже сайлов смог назвать своими родителями — очень мал. И чтобы как-то отвлечь Адама, спрашиваю:

— А со мной-то что было?

— А ты не чувствуешь? — оборачивается альбинос, щурясь. — Да так, пустяки почти. Перитонит, заражение крови тебя обошло. Чертовски везучий ты малый, Ник.

— Не сказал бы.

— А то нет. Сколько раз тебя уродовали, насиловали, чуть ли не выкручивали? А смотри-ка, живой, и даже бегаешь. Кстати, скажи спасибо Дылде. Он тебя лечил. Ну, не только он, но в основном. Оперировал — так точно он.

Заметив моё наверняка недоверчиво-озадаченное выражение лица, Адам добавляет:

— Что, неожиданные музыкальные инструменты по лесным насаждениям расставлены?

— Рояли в кустах, — усмехаюсь.

Всё же коммуникаторы не всегда переводили адекватно, особенно с пословицами и разными фразеологизмами выходила иногда полная белиберда, как сейчас.

— Я так и сказал, — пожимает плечами Белоснежка. — Ну да, Дылда — врач, молодой, но уже практиковавший хирург, кстати. Ты просто с нами мало общался, чтобы это знать. Я, например, повар. Кстати, есть хочешь?

До этого вопроса я вроде как не чувствовал голода, а теперь понял, что зверски хочу есть. И поэтому энергично кивнул.

— А то нет, — хмыкнул Адам. — Пойдём, соображу тебе пожрать.

Встав с кровати, он ещё несколько секунд смотрит на Влада, потом резко отворачивается и уходит, я тороплюсь за ним.