Драйзер Теодор — Стоик

Поэтому и сейчас Беренис говорила с ней ласково и мягко.

– Ты вспомни, мама, – продолжала она, – ведь я все-таки пыталась пробиться собственными силами и очень быстро поняла, что никак не подготовлена к жизни и мне просто не преодолеть тех препятствий, с которыми мне пришлось бы столкнуться. Меня чересчур холили, берегли. И я в этом не виню ни тебя, ни Фрэнка. Но какая у меня может быть будущность, особенно здесь, в нашей стране? Поэтому я и решилась, и, по-моему, это лучшее, что я могла сделать, – соединить свою жизнь с жизнью Фрэнка, потому что это единственный человек, который может мне помочь по-настоящему.

Миссис Картер, соглашаясь, кивала головой и смотрела на Беренис с грустной улыбкой. Она знала, что ей ничего другого не остается, как подчиняться всему, что ни вздумает Беренис. У нее нет собственной жизни, нет и не может быть никаких средств к существованию – она целиком зависит от своей дочери и Каупервуда.

Спустя некоторое время после того, как все было переговорено и достигнуто полное взаимопонимание и согласие, Каупервуд и Беренис с матерью отправились в Нью-Йорк. Дамы поехали вперед, а следом за ними вскоре выехал и Каупервуд. В Нью-Йорке он намеревался прощупать почву и выяснить, кто из американских предпринимателей мог бы заинтересоваться крупным капиталовложением, а кроме того, предполагал связаться с какой-нибудь международной маклерской фирмой, которая позаботилась бы о том, чтобы эти лондонские дельцы с их предложением насчет линии Чэринг-Кросс снова обратились к нему, – словом, сделать так, чтобы никому и в голову не пришло, будто он интересуется этим.

Конечно, у него были и свои нью-йоркские и лондонские маклеры и комиссионеры: Джеркинс, Клурфейн и Рэндолф, но в таком важном и многообещающем деле он не мог на них вполне положиться. Джеркинс, главная фигура в американском отделении фирмы, хоть и очень ловкий и весьма полезный субъект, слишком уж заботился о собственных интересах, а кроме того, не всегда умел держать язык за зубами. Однако обращаться в незнакомую маклерскую контору тоже было небезопасно. Могло, пожалуй, выйти еще хуже. В конце концов Каупервуд решил, что самое разумное – подослать какого-нибудь верного человека к Джеркинсу и намекнуть ему, что недурно было бы, чтобы Гривс и Хэншоу попытались еще раз обратиться к Каупервуду.

И тут он вспомнил, что среди рекомендательных писем, которые Гривс и Хэншоу вручили ему при первом свидании, было письмо от некоего Рафаэля Коула, когда-то довольно крупного нью-йоркского банкира, который теперь отошел от дел. Несколько лет тому назад Коул пытался заинтересовать его нью-йоркским транспортом, но Каупервуд в то время был так поглощен своими чикагскими делами, что не имел возможности подумать об этом предложении. Тем не менее у него сохранились дружеские отношения с Коулом, и тот впоследствии вошел пайщиком в кое-какие из его чикагских предприятий.

Хорошо бы привлечь Коула с его капиталом к этой лондонской затее, да, пожалуй, через него можно будет подтолкнуть и Джеркинса и заставить тем самым Гривса и Хэншоу повторить свое предложение. Он решил пригласить Коула на ужин к себе на Пятую авеню, кстати, и Эйлин представится случай выступить в роли хозяйки. Таким образом, он и Эйлин доставит удовольствие, и на Коула произведет впечатление примерного супруга, ибо Коул – человек консервативных взглядов. Ведь для того, чтобы преуспеть в этой лондонской затее, нужно непременно создать такой респектабельный фон, чтобы исключить возможные нападки. Вот и Беренис тоже перед самым отъездом в Нью-Йорк сказала ему: «Не забудь, Фрэнк, чем больше ты будешь проявлять внимания и предупредительности к Эйлин на людях, тем лучше будет для всех нас!..» И она так посмотрела на него своими синими глазами, что ему показалось, словно в этом взоре скрывается вся извечная женская мудрость.

Итак, по дороге в Нью-Йорк Каупервуд, помня наставления Беренис, послал Эйлин телеграмму, извещая ее о приезде. И тут же в связи с Эйлин он вспомнил о некоем Эдварде Бингхэме, агенте по распространению акций, человеке светском, который когда-то часто к нему наведывался и который наверняка сумеет раздобыть ему кое-какие сведения об этом субъекте Толлифере.

Таким образом, составив себе дорогой полную программу действий и приехав в Нью-Йорк, Каупервуд прежде всего позвонил Беренис на Парк-авеню, в тот самый особняк, который он когда-то подарил для нее и ее матери. Условившись, что он приедет попозже, он позвонил Коулу, а затем к себе в контору, в отель «Нэзерлэндс», где, справившись о разных делах, узнал между прочим, что Бингхэм уже интересовался, когда ему можно будет повидать Каупервуда. Вслед за этим он отправился к себе домой в весьма приподнятом настроении – совсем не тот человек, которого видела Эйлин несколько месяцев тому назад.

Когда он вошел к ней в спальню, она сразу по его походке, по его глазам поняла, что он чем-то очень доволен и готовит ей приятный сюрприз.

– Ну, как ты тут поживаешь, моя дорогая? – весело осведомился он: давно уже он не был с ней так приветлив. – Надеюсь, ты получила мою телеграмму?

– Да… – спокойно, но в то же время несколько насторожившись, отвечала Эйлин. И тут же украдкой поглядела на него с любопытством, ибо в ее чувстве к Каупервуду было столько же любви, сколько и ненависти.

– А! Детективные романы почитываешь! – заметил он, заглядывая в книжку на столике у ее кровати и мысленно сравнивая ее ограниченные интересы с кругозором Беренис.

– Да! – с раздражением отрезала Эйлин. – А по-твоему, мне что читать? Библию? Или, может, твои ежемесячные финансовые отчеты? Или каталоги твоих коллекций?

Она была возмущена и оскорблена до глубины души: за все время своих чикагских передряг он не удосужился написать ей ни слова.

– Сказать тебе по правде, дорогая, – продолжал он все так же мягко и невозмутимо, – я столько раз собирался написать тебе, но просто руки не поднимались, до такой степени я был всем этим замучен. Я правду тебе говорю. А потом, я был почти уверен, что ты читаешь газеты. Ну а там все это было расписано. Да! Я получил твою телеграмму. И очень был тронут. Чрезвычайно. Мне казалось, что я ответил. Я хорошо помню, что собирался ответить. – Он говорил о сочувственной и ободряющей телеграмме, которую Эйлин послала ему на другой день после его скандального провала с концессией в Чикагском муниципалитете.

– Хватит, – сухо перебила его Эйлин. – Допустим, ты собирался. Ну что еще ты можешь сказать?

Было одиннадцать часов утра, а она только принималась за свой туалет. Он обратил внимание на белоснежный воздушный капот – это был ее излюбленный цвет, он так хорошо оттенял ее пышные рыжие волосы, которыми Каупервуд когда-то восхищался. Он заметил, что она густо напудрена. И с грустью подумал, что ей без этого теперь уж не обойтись и что ей, наверно, это еще более грустно. Время! Время! Это его безостановочная разрушительная работа. Она стареет, стареет, стареет! И ничего не может с этим поделать, только огорчается, потому что она прекрасно знает, как он ненавидит эти страшные признаки старости у женщин, хотя он никогда не говорил ей об этом и даже делал вид, что не замечает их.

Ему было жаль ее, и он старался говорить с ней поласковей. Глядя на нее, он думал, что ведь Беренис, в сущности, относится к ней без всякого предубеждения, так почему бы ему не поддержать видимость примирения с Эйлин и не повезти ее за границу? Конечно, не обязательно, чтобы она ехала с ним, но примерно в это же время – так, чтобы создалось впечатление, что его супружеская жизнь течет вполне благополучно. Ну пусть даже она поедет с ним на одном пароходе – может быть, к тому времени удастся заполучить этого Толлифера или еще кого-нибудь и в какой-то мере сбыть ее с рук. И пожалуй, было бы даже желательно, чтобы этот человек, который возьмется развлекать ее, был при ней не только здесь, но и последовал за ней за границу, чтобы она там не мешала ему с Беренис.