Иртенина Наталья Валерьевна — Аут

– Он… он… а-а-а-а-а-а… – Голос ее дрожал и был жалок.

– Он, он, – брезгливо передразнил ее Кварк. – Ну чего он?

Младенец сучил ножками и ручками и почти визжал. Кварк, морщась, глядел на белки его уродливых, слепых глаз. Только белки – ничего больше. Конечно, жуткое зрелище, но зачем же так орать?

– Он… – всхлипнула женщина. – Черви… белые… из глаз… а я… погладить его… а он… а они… – она начала икать, – как… высунутся… черви… толстые… мерзкие… ох… страшно… забери его…

– Ну уж нет, – отрезал Кварк, вглядываясь в глазницы орущего ублюдка. Никаких червей там не было. Хотя… Если напрячь воображение, то… Можно. Можно увидеть в этом белом, влажном толстые спины спящих там, внутри, червей. Кварка передернуло.

– Ну хватит, – жестко бросил он женщине, лепечущей околесицу. – Где твои червяки?

Он схватил ее за плечо и подтащил к тумбе, заставив смотреть на младенца.

– Они… это… спрятались… обратно…

Галлюцинации, порождаемые «стимулом», жили очень недолго.

Кварк отпустил женщину, и она рухнула на табуретку. Он стал втолковывать ей:

– Запомни, дура. Никаких червяков не было. Тебе примерещилось. Этот вопящий кусок мяса останется у тебя. Будешь заботиться о нем. Кормить, поить, одевать. – Кварк вдруг замолчал, осознав собственные слова.

Почему он не размозжил ублюдку голову там, в соборе? Почему привез сюда? Почему теперь велит этой дурище обихаживать его?

Но все это были вопросы без ответов, и Кварк перестал задавать их себе. Какая разница, зачем он делает все это. Лишь бы избавиться от ублюдка.

– Ты поняла?

Квеста судорожно закивала головой. Кварк сунул ей в руку недопитую бутылку с ягодным пойлом. Женщина долго пила, обливаясь, потом закашлялась.

– Ка… к… как… его… зовут? – спросила она наконец.

– Его зовут Ублюдок. Все. Я иду спать. Заткни ему глотку чем-нибудь. Наверно, жрать хочет.

Кварк ушел за перегородку, стянул с себя полупросохшую одежду и, голый, завалился на бабью постель в углу, тоже затхло воняющую. Через две минуты он уже храпел.

Дождь прекратился еще ночью, и к утру зелень вокруг поселения язычников сияла бриллиантовым светом.

Кварк постоял немного на низеньком крылечке перед жилищем Квесты, потягиваясь и осматриваясь.

Самой женщины в доме не было. Одеваясь, Кварк глянул мельком на младенца, завернутого в новое тряпье и уложенного в коробке из-под консервов. Ублюдок спал, сопя и чмокая.

Поселок камнепоклонников состоял из четырех одноэтажных бараков, в каждом по десятку отдельных конур. Серые коробки на плеши посреди леса смотрелись убого и нагнетали тоску. Хозяйством язычники, судя по всему, не занимались, в земле не ковырялись. Значит, не изолянты, как нынче модно – селиться кагалом на отшибе и впадать в каменный век, совокупляясь с духами матери-природы. В стороне от бараков Кварк приметил пару грузовых «тарелок».

В противоположном «аэродрому» конце поселка виднелась совершенно лысая, вытоптанная площадка. Посреди нее торчал каменный столб, фаллос матери-земли. Кварк не обратил бы на площадку внимания, если б не бредущие туда от бараков группками и поодиночке обитатели поселка. Подгонял их унылый, рахитичный звон – удары металла о металл. Где находилось било, Кварк не разобрал.

Он спрыгнул с крылечка и тоже пошел к площадке. В животе тянуло от голода, но на завтрак в ближайшее время рассчитывать не приходилось. Кварк решил немного развлечься видами аборигенов и их богослужения, а затем возвращаться к Самсону.

На него почти не смотрели, до пришлого незнакомца никому не было дела. На площадке вокруг идола собралось человек пятьдесят. Среди взрослых жалась небольшая кучка детей-оборванцев, от карапузов до подростков. Люди вяло переговаривались, зевали, чесались и сморкались в землю. Кварк стал рассматривать идола. Тот состоял из двух камней: нижней высокой, обтесанной подставки и взваленной на нее глыбы, напоминающей человечью голову. В ней были высечены глазные впадины, толстый плоский нос и распяленные губы. Образина являла собой явный афро-негроидный тип и дарила своих жертвоприносителей презрением.

Кварк отыскал взглядом Квесту и подошел к ней.

– Эта харя и есть ваш бог? – спросил тихо.

– Он все слышит, – так же тихо ответила она, не подняв глаз.

– Да мне-то что. – Кварк пожал плечами. – Я сейчас ухожу.

Женщина покачала головой.

– Раз пришел к богу, стой до конца. Никто не смеет покинуть ритуал кормления бога до тех пор, пока он не насытится. Иначе ты умрешь. Он съест твою душу.

Кварк ухмыльнулся.

– Мой бог сильнее этого х… каменного. – Он с вызовом посмотрел на злобное личико идола.

Женщина снова покачала головой и что-то зашептала себе под нос.

Толпа расступилась, и внутрь кольца вокруг идола ступил человек. Он был столь гротескно и презабавно облачен, что Кварк сразу признал в нем жреца. На нем была рогатая шапка из лохматой звериной шкуры, юбочка до колен из тонких, жестких гремучих пластинок, имитирующих камень, и длинные узкие кожаные рукава, укрепленные на плечах ремнями. Торс и ноги оставались голыми.

Жрец начал ходить кругом идола, размахивая руками и что-то мыча, наверное, ритуальное песнопение. Так продолжалось минут пять. Потом толпа снова расступилась, и в круг была торжественно внесена большая кастрюля. Кварку почудился запах жидкого пищевого концентрата. Жрец, продолжая голосить, рукой ткнул сначала в кастрюлю, потом в изножье идола. Те двое, что принесли кормежку для бога, опрокинули кастрюлю возле камня, выливая питательную массу на землю. Мутное желеобразное вещество осело вокруг идола склизким сугробом и начало медленно растекаться.

Кастрюлю унесли. Жрец, немного подождав и бормоча священные слова, вдруг задрал спереди свою юбочку и начал мочиться на еду бога.

– Что это он делает? – поинтересовался Кварк у Квесты.

– Святая вода, – пробормотала она в ответ и завалилась на колени, ткнувшись лбом в землю.

Вслед за ней и все остальные попадали на лица свои и замерли в благоговении. Жрец закончил облегчаться и тоже пал на землю, отклячив зад.

Кварк плюнул, повернулся и зашагал прочь.

И никто не видел, как в воздухе возле каменного идолища внезапно материализовалась тонкая металлическая стрела и полетела вслед пришлецу, не пожелавшему поклониться богу.

Острие целиком вошло в затылок Кварка, бросив его на землю лицом вниз.

Вилла стояла почти у самой воды, и окна в доме закрывались едва ли на несколько недель в году: хозяин особняка нуждался в благотворном воздействии морского воздуха. Он был малоподвижен, не любил прямого солнечного света, и единственным его другом вот уже несколько лет был ветер, свободно гуляющий по комнатам и коридорам большого двухэтажного дома.

Все в округе знали владельца виллы под именем Стиг. Но никто из них не знал и знать не мог, в результате чего он стал почти полным паралитиком. Об этом могли рассказать только те странные, мрачноватые и неразговорчивые, личности, что время от времени посещали виллу, внезапно появляясь и так же внезапно испаряясь. Но их никто не спрашивал об этом, а если бы и спросили, то получили бы в ответ молчание.

Стигу было пятьдесят лет. Мощное некогда тело за годы прикованности к постели и к инвалидной коляске усохло. Глаза, которыми раньше он мог повелевать без слов, потускнели, пожелтели, и уже никому не могли внушить трепет. Но голова, как и прежде, оставалась ясной, мысль работала четко и быстро, и сдаваться без борьбы Стиг не собирался. Он по-прежнему крепко держал в кулаке своих мальчиков, как называл их про себя, и не позволял им усомниться в его праве распоряжаться их жизнями.

На закате он любил сидеть возле распахнутого окна, пить крепчайший кофе без сахара и смотреть на медленно зеленеющие воды. И не любил, когда нарушали его вечерний тет-а-тет с видом на море. Желтоватое лицо паралитика тогда желтело еще больше, и единственная работающая рука начинала мелко подрагивать, расплескивая кофе.