Олди Генри Лайон — Путь Меча

Вот вам и Придаток! Пока божество с другими собратьями по божественному несчастью в шатре валялось... ладно, не время сейчас шутки шутить.

А время понимать, что в каждом Диком Лезвии до поры скрыт зародыш Блистающего, что дети они – буйные, жестокие, неразумные, любопытные, но дети, чего не понял оскорбленный Но-дачи и отлично поняли взрослые Чинкуэда, Змея Шэн, и Джамуха Восьмирукий!..

Поняли, что на детей просто надо прикрикнуть!

– Переводи, – приказал Чэн-Я Асахиро, а Я-Чэн подумал: «Будем надеяться, что Дикие Лезвия поймут и без перевода... есть такие доводы, что всем понятны».

Были у нас такие доводы?

А Желтый бог Мо их знает!

Главное – не забывать, что дети долго и связно Беседовать не умеют, почти сразу сбиваясь на спор и крик.

Да, Наставник?.. ах, до чего ж обидно, больно и обидно, что ты – это уже прошлое!

– Спроси у них, кто послал их в эти земли?!

Асахиро спросил. Чэн восхищенно прицокнул языком и подумал, что чем такое говорить – лучше рой пчел во рту поселить. Пчелы хоть мед дают...

Шулмусы некоторое время переглядывались, пока все взгляды не сошлись на рыжеусом – не зря мы его ловили, нет, не зря! – и тот с некоторым трудом встал, вызывающе повернувшись в нашу сторону.

– Он говорит, – Асахиро без труда успевал переводить неторопливо-высокомерную речь знатного шулмуса, – что он – нойон вольного племени детей Ориджа, отважный и мудрый Джелмэ-багатур, убивший врагов больше, чем... так, это можно опустить... короче, больше, чем мы все, вместе взятые, и что скрывать ему нечего.

– Вот пусть и не скрывает, – кивнул Чэн-Я.

– Он говорит, – продолжал Асахиро, – что дети Шулмы неисчислимы, как звезды в небе, как волоски в хвостах коней его табунов, как... короче, много их и... и очень много.

– Понял, – поспешно согласился Чэн-Я.

– ...и их послал великий гурхан Джамуха Восьмирукий, любимый внук Желтого бога Мо...

– Пересчитавший все волоски в хвостах коней его табунов, – не удержался Чэн-Я.

Добросовестный Асахиро немедленно перевел, часть шулмусов помоложе, не удержавшись, хмыкнула и сразу же замолчала, а рыжеусый Джелмэ закусил губу и рявкнул что-то сперва своим ориджитам, а после...

А после и нам.

– Он спрашивает, знаем ли мы, над кем смеемся?

«Дети, дети... наш – значит, самый сильный, самый грозный, самый-самый... бойтесь, другие дети!»

– Скажи – знаем, – прищурился Чэн, а я покинул ножны и завертелся в руке аль-Мутанабби, превратившись в сверкающее колесо. – И спроси, знают ли они в свой черед, кто перед ними?

Дикие Лезвия притихли, вслушиваясь в мой уверенный свист, а от толпы шулмусов послышалось уже знакомое: «Мо аракчи! Мо-о аракчи ылджаз!»

– Они говорят, что ты – Мо-о аракчи ылджаз.

Чэн-Я ждал продолжения.

– Арака – это такой напиток, – принялся объяснять Асахиро, – вроде Фуррашской чачи, только из кобыльего молока и послабее. Аракчи – это тот, кто араку пьет. Чаще, чем принято. Пьяница, в общем. А Мо-о аракчи – это тот, кто пьет перед боем невидимую араку из ладоней Желтого бога Мо. В любом племени гордятся Мо-о аракчи, но в мирное время вынуждают их кочевать отдельно от остальных. Побаиваются... Ну а ылджаз – это дракон. Большой. И с тремя головами.

– Ну вот, – пробормотал Чэн-Я, – значит, я теперь Мо-о аракчи ылджаз. Грозный, пьяный и с тремя головами. Еще три дня назад я был демон-якша Асмохата и его волшебный меч, что огнем в ночи пылает... и вот на тебе!

– Асмохат-та! – вдруг подхватил ближайший шулмус, молодой круглолицый Придаток с изумленно разинутым ртом. – Хурр, вас-са Оридж! Асмохат-та! Мо-о аракчи ылджаз – Асмохат-та!..

Толпа пленных загалдела, истово размахивая связанными перед грудью руками, и даже рыжеусый нойон не пытался утихомирить разбушевавшихся соплеменников, хотя дело грозило дойти до драки – у круглолицего нашлись и сторонники, и противники.

– Ты хоть понимаешь, что сказал? – тихо спросил Чэна-Меня Асахиро.

– А что я сказал-то? – удивился Чэн, а я перестал вертеться в его руке и недоуменно закачался влево-вправо. – И ничего я не сказал...

– Ты сказал, что ты – последнее земное воплощение Желтого бога Мо, хозяина священного водоема. Ас – Мо – Хат – Та. В Шулме считают, что вслух назвать себя Асмохат-та может или безумец, или...

– Или?

– Или Асмохат-та.

Дзюттэ за поясом Чэна беспокойно заворочался.

– О чем это вы? – требовательно спросил он у меня.

Я объяснил.

– Счастливы твои звезды, глупый ты меч, – серьезно и чуть ли не торжественно заявил шут. – Кольни-ка Придатка Махайры пониже пояса – только сзади, а не спереди – пускай идет к шулмусам и поет им «Джир о хитрозлобном якше Асмохате и его беззаконных деяниях». И чтоб через слово было – Асмохат-та! А не захочет петь – кольни посильнее – и спереди!..

– Диомед! – позвал Чэн-Я. – Иди-ка сюда!

Диомед подошел. Чэн приказал петь. А я кольнул. Диомед подпрыгнул и сказал, что он джира дословно не помнит, потому что он не сказитель, а подсказыватель; а Махайра вообще ничего не понял и стал отмахиваться. Я угомонил Жнеца и кольнул Диомеда еще раз, пока подоспевший Дзю держал обиженно звенящего Махайру. Тогда Диомед схватился за уколотое место и согласился петь.

А Кос порылся в своей поклаже и сообщил, что слова джира у него записаны. Для потомков, мол, старался. Интересно, для чьих? Дескать, пусть Диомед поет по его записям, а Асахиро будет переводить.

– А я буду играть! – встряла Фариза и сунула каждому человеку по очереди в лицо какую-то палку с натянутыми вдоль нее жилами неизвестного мне зверя. – Вот – кобыз! У шулмусов нашла...

– Ты же на нем играть не умеешь! – удивленно моргнул Асахиро.

– И не надо! – уверенность Фаризы не имела границ. – Я ж все равно слышу сейчас плохо... лишь бы было громко! Сойдет, Ас, не бойся! На кобызе никто играть не умеет – а врут-то, врут! Да ты сам глянь – разве ж на этом играть можно?!.

– Ну а вдруг... – засомневался Асахиро, но Фариза не дала ему закончить.

Она дернула за все жилы одновременно, раздался душераздирающий вой и визг, шулмусы как по команде замолчали, и я понял, что отступать некуда.

Мы с Чэном были прижаты к стене, которая называлась Асмохат-та.