Олди Генри Лайон — Путь Меча

– Не повреди Придатка...

– Не разрушай собрата своего, ибо все вы – Блистающие, подобия Мои...

– Не разрушай...

– Живи Беседой и радостью ее, ибо в этом смысл жизни Блистающего...

– Живи Беседой...

– И те из вас, кто внемлет Слову Моему, изреченному пророком Моим, Дзюттэ Ковырягой (мы с Чэном едва сдержали смешок) и Ближними Моими, станут подобны Мне и войдут в рай, имя которому – Кабир!

Тут Я-Чэн обнаружил, что слишком уж высунулся из-за крайней коновязи – а оказываться на виду, особенно сейчас, Мне-Чэну никак не хотелось, и мы поспешили спрятаться обратно, так что конца проповеди пророка Ковыряги мы не услышали.

Еще некоторое время мы наблюдали за происходящим из укрытия. Дзю в конце концов умолк и вместе с Саем и Заррахидом занялся более стоящим, с нашей точки зрения, делом: принялся наставлять Дикие Лезвия в мастерстве Беседы. В чем ему помогали неизвестно откуда взявшиеся и непонятно где до того скрывавшиеся Волчья Метла, Чань-бо, Но-дачи и двое Тусклых.

Дальше Я-Чэн смотреть не стал и вернулся к священному водоему.

По дороге я размышлял о Пресветлом Мече, указавшем единственно верный Путь непросвещенным Диким Лезвиям, и о Ближних Его; а в особенности – о пророке Дзюттэ Ковыряге и о рае по имени Кабир.

Небось, Кос вещал шулмусам (и не первый день!) нечто в этом же роде – великий Асмохат-та и Ближние Его... Ну, удружили! Вернутся эти пророки – я их так на Путь наставлю!..

Ковыряга!.. Кто ж это слово такое выдумал?! Уж, небось, не сам Обломок... хотя с него станется!..

До обеда Мои пророки и Ближние не появлялись – видимо, заняты были; но обед их святость (я имею в виду Коса) явно пропускать не собиралась – вот тут-то все четверо и были отловлены Мной, вернувшимся с обучения Куш-тэнгри.

– Ковыряга, значит... пророк! – язвительно начал я, щекоча острием немного растерявшегося Обломка. – Пресветлый Меч и пророк Его, а также Путь Меча из Шулмы в Кабир, он же – рай! Вот, значит, почему от меня все Дикие Лезвия прячутся! А по-нормальному им объяснить нельзя было?! Без пророков с Ближними?!.

– Нельзя! – неожиданно отрезал оправившийся Дзюттэ. – По-нормальному – нельзя. Не доросли они еще – по-нормальному! Не проливать крови – почему? Всегда проливали – и ничего, а теперь вдруг нельзя?! Ритуалы – вещь красивая, но зачем? Ради чего?! Жили без ритуалов – глядишь, и сейчас проживем! Ты об этом подумал, Единорог?!

Я промолчал.

– А так – никаких «почему»! – продолжал между тем Обломок. Есть Пресветлый Меч – и пусть кто-нибудь усомнится! Они, в общем, и не сомневаются... И есть Ближние Его – видите, как блестят? Видите, что умеют? Видите, как с ними обращаются?! Хотите стать такими же? Еще бы – конечно, хотят! А если хотите – внимайте слову Его, изреченному посредством пророка...

– Ковыряги! – не выдержал я.

Злиться на Обломка и моих друзей я уже не мог – тем более что, похоже, они были правы.

– Да, Ковыряги! – гордо заявил Дзюттэ, и мне послышалась в его голосе даже некоторая обидчивость, чего раньше за Дзю не водилось. – Меня так местные прозвали. И означает это: «Тот, кто видит суть вещей». Вот так, Пресветлый!

– Тот, кто доковырялся до сути, – ехидно уточнил Сай, но Дзю оставил его реплику без внимания.

Вот что значит – пророк... прежде он Саю не спустил бы!

– Терпи, – коротко прозвенел молчавший до этого эсток. – Следующее поколение будет усваивать эти истины с рождения – и сочтет их естественными и само собой разумеющимися. Они станут Блистающими – и им уже не понадобится Пресветлый Меч! А пока терпи!..

– Ладно, – задумчиво покачал кисточкой я. – И знаешь что, Дзю – раз ты теперь Мой пророк, то слушай Слово Пресветлого!

– Слушаю и повинуюсь, Ваша Однорогость! – гнусаво зашуршал Обломок, и мне сразу стало легче – это был прежний зловредный шут, для которого я до конца дней своих останусь мишенью для мудрых советов и язвительных насмешек.

– ...Внимай воле Моей: пусть те Дикие Лезвия, которые окажутся самыми рьяными в служении Мне, – пусть они получат в награду собственные имена! И придумаешь их – ты!

Большего наказания для своих последователей я сочинить не мог.

...Следующие дни были заняты до предела. Мы учили шамана и учились сами. Куш-тэнгри уже немного отошел от первого потрясения и занимался спокойно и сосредоточенно, не забывая учить нас.

Учить смотреть – и видеть. Видеть – и запоминать. Запоминать – и сопоставлять. Сопоставлять – и делать выводы. И на основе этого погружаться в некое странное состояние, когда мысль охватывает все окружающее целиком – и прорывается в еще не наступившее время.

Это было трудно. Когда я был отдельно от Чэна – у нас вообще ничего не получалось, хотя шаман делал это один. Но когда смотрели, запоминали и сосредоточивались не Мэйланьский Единорог и Чэн Анкор, а Я-Чэн... это было сродни состоянию Беседы. И тогда нам удавалось поймать это неуловимое и неосязаемое чувство без названия; тогда мы начинали видеть.

Видеть всего на несколько мгновений вперед – но это было будущее!

Один раз, находясь в трансе, мы увидели Асахиро и Но-дачи, входящих в наш шатер – и едва мы вынырнули на поверхность реальности, как полог шатра откинулся, и показались Но с Асахиро!

Шаман, в свою очередь, был неутомим, и Чыда не могла на него нарадоваться. Потихоньку мы даже пробовали Беседовать; медленно, осторожно, но это уже была Беседа, а мы были – со-Беседники!..

И все это как-то отодвинуло в тень слухи о волнениях в Шулме и исчезнувших из ставки Джамухе с Чинкуэдой и тысячей тургаудов-телохранителей; даже о Кулае Чэн почти не вспоминал...

Коблан с Шипастым Молчуном ругали тех нерадивых шулмусов и Дикие Лезвия, что сохраняли до сих пор первозданно-отвратительный вид; Дзю проповедовал; время от времени к водоему наезжали гонцы из каких-то племен, где уже были наслышаны об Асмохат-та и Пресветлом Мече – с гонцами обычно разговаривали Кос и Асахиро, а нас с Чэном показывали издалека.

Гонцы смотрели, ахали, до вечера крутились вокруг водоема и наконец исчезали.