Олди Генри Лайон — Путь Меча

Три камешка.

Четыре. Два сразу, третий и четвертый – миг выждав, один за другим...

Хорошо он, подлец, ловил, так и брал из воздуха, а пальцы мягкие-мягкие... Без суеты, без дерганья глупого, спокойно и уверенно... волчий выкормыш.

Это я в похвалу...

Пять камешков. И всякий раз, когда очередная галька звонко цокала о металл моей правой руки, в глазах Куш-тэнгри вспыхивал холодный черный огонь.

Мы кидали лениво, не торопясь, давая камням слегка зависнуть в воздухе, не больше трех одновременно, но все-таки, все-таки, все-таки...

Шесть.

А на семи он сломался.

Пять взял, шестой локтем отбил, седьмой ему в чашку плюхнулся.

Белыми брызгами халат залил.

А я не о вопросах умных думал, не об ответах правдивых, а о том, что если бы дети Ориджа хотя бы пяток камешков вот так ловить умели, то наше знакомство с ними по ту сторону Кулхана совсем иначе сложилось бы.

И вот этот человек утверждает, что никогда не брал в руки оружия?!

«И вот этот Придаток всю жизнь прожил без Блистающего?!» – отраженным эхом ударила меня мысль Единорога.

– Ну! – властно крикнул нам Дзюттэ. – Ну, что же вы?! Спрашивайте!..

И мы поняли, что и как надо спрашивать.

– Лови, шаман!

Я запустил в неподвижного Куш-тэнгри Обломком; а когда Дзю еще был в воздухе, пролетев две трети пути от меня до Неправильного Шамана, я прыгнул следом – и сумрак взвизгнул от боли и неожиданности, рассеченный Единорогом.

Он не соврал. Он действительно никогда не держал в руках оружия, этот удивительный человек, родившийся седым. Он поймал Обломка, но поймал так, как это не сделал бы ни один кабирец – за край гарды, и даже не подумал защититься им от удара, а попытался увернуться, и увернулся, но через мгновение острие Единорога уже упиралось в побрякушку на правом плече шамана.

Куш-тэнгри глубоко вздохнул и осторожно, кончиком пальца, отодвинул клинок в сторону.

Я забрал у него хихикающего Дзю и вернулся на прежнее место, пряча Единорога в ножны.

– Это был вопрос? – осведомился шаман слегка севшим голосом.

Я кивнул.

– И я на него ответил?

Я еще раз кивнул.

– А... а что я ответил?

– Что ты на самом деле не знал Блистающих...

– Что?!

– Не важно. Что ты не пользуешься оружием. Что ты говорил правду – раз не соврал здесь, то, скорей всего, был правдив и в остальном.

Куш-тэнгри отхлебнул араки, прополоскал ею рот, затем выплюнул злосчастный камешек, а араку проглотил.

– Ну а если я притворялся? – после долгой паузы спросил он. – Если я обманул тебя?

– Если ты успел столь быстро понять смысл моего вопроса и обмануть меня, – ответил я, – тогда это не я – Асмохат-та, а ты.

Дзю у меня за поясом наконец перестал веселиться.

– А он мне нравится, – неожиданно сообщил Обломок.

– И мне, – вздохнул Единорог.

Я налил себе из жбана.

– Ты нам нравишься, – сказал я Неправильному Шаману.

– Кому это – вам?

Я неопределенно помахал чашкой в воздухе, проливая араку.

– А можно, – с несвойственной ему робостью вдруг спросил Куш-тэнгри, кивком головы указывая на Дзюттэ, – можно, я его еще раз подержу? Нет, не сейчас, потом... Можно? Я... мне показалось, что он – живой.

И шаман замолчал.

– Дзю, ему показалось, что ты живой, – с удовольствием передал Обломку Единорог. – Слыхал?

– Да? Польщен, – вяло отозвался Обломок. – Скажи-ка ему: мне тоже показалось, что он – живой.

А я все вспоминал летящие камешки и летящих гусей.

Камешки ловил я и ронял он; гусей видел он и не видел я; а еще он знал, что случится с гусями завтра.

Галька, упавшая в чашку с пенящейся аракой; сизый к вечеру отстанет, а тот, что с черным хвостом...

...А потом я выбрался наружу из шатра и долго моргал, привыкая к свету и пытаясь понять – вот передо мной обеденные приготовления моих спутников, но для кого это, собственно, отдельно в маленьком котелке варится рис (да и откуда рис в Шулме?!) без мяса, зато с обилием каких-то сушеных овощей и трав?!

Потом объявился из-за моей спины Куш-тэнгри, и назначение риса сразу стало понятным, потому что шаман отогнал от котелка нерасторопного (по его просвещенному мнению) шулмуса, извлек из складок своего одеяния несколько кожаных мешочков и принялся сыпать в котелок по щепотке-другой из каждого, бормоча себе под нос и помешивая варево деревянной лопаточкой, возникшей непонятно откуда.

Пахло шаманское кушанье на удивление вкусно, ничуть не хуже мясного плова в большом общем котле – и мой желудок одобрительно забурчал. Впрочем, шаман не собирался угощать ни меня, ни кого другого – он снял котелок с огня и приступил к трапезе в одиночестве, уплетая еду той же деревянной лопаточкой с завидным усердием, как делал бы на его месте любой проголодавшийся человек – а не таинственный шаман Безликого Ур-калахая.

Видимо, не один я заинтересовался поварскими тайнами шамана – потому что после того, как котлы опустели, а животы наполнились, к Неправильному Шаману, не сговариваясь, подсели с двух сторон ан-Танья и Матушка Ци, и начали у него что-то выспрашивать, тыча пальцами в котелок. Куш-тэнгри охотно стал вытаскивать свои мешочки и показывать их этой любопытствующей парочке – полагаю, тайна съедобных приправ не была сокровенной тайной Безликого – и Кос немедленно вооружился костяным каламом, походной чернильницей и листом пергамента, намереваясь записать все услышанное.

Тут я отвлекся, заинтересовавшись разговором за моей спиной.

Ставший за последнее время поразительно миролюбивым Асахиро ковырялся в зубах длинной колючкой и подтрунивал над новоиспеченным нойоном Кулаем, а потом стал говорить на темы более общие и даже, можно сказать, возвышенные.

Говорили по-шулмусски и довольно-таки быстро, но я успевал улавливать смысл беседы.

– Убивать – плохо, – внушал шулмусам благодушно-сытый Асахиро, и шулмусы дружно кивали головами. – Убивать – очень плохо. Сперва вы друг друга, после мы друг друга, потом вы – нас, мы – вас... И что? Разве в этом доблесть? Не лучше ли уменье воинское без крови проявить, по-дружески, а затем вместе пойти араку пить?!

– Лучше, – подумав, изрек Кулай. – Гораздо лучше.