Олди Генри Лайон — Путь Меча

– ...и зрители чувствуют это, потому что они такие же, как и мы, они способны со-чувствовать, со-переживать, быть со-Беседниками! А если нет...

– ...а если нет – они смотрят на нас со страхом и уважением, и помыслы убить нас умирают в них, не родившись... потому что огненные ручьи их злобы, их гнева и ярости влились в наше море, впитались в нашу душу, и бесследно растворились в нашем спокойствии...

Вот почему в Кабире не мог объявиться хромой табунщик-убийца! И злоба, и страх, и ярость – все это с рождения свойственно и человеку, и Блистающему, но нас с малолетства учат обуздывать эти чувства, перемалывать их на внутренней мельнице спокойствия, проходить путь от ремесла к искусству и, минуя кровавую битву, творить Беседу. А если мы молоды и еще не способны до конца постичь тайну сотворения воинского искусства – нам помогают другие, более мудрые, более спокойные, дальше прошедшие по Пути Меча. Все вместе, мы сделали этот шаг от орд Диких Лезвий и диких завоевателей к Блистающим и людям.

И этот шаг тоже был искусством.

А здесь, в Шулме, в нашем прошлом, ремесло по-прежнему остается ремеслом, умелое и быстрое убийство остается залогом собственного выживания, и боевая ярость кипит, не переплавляясь в душах неродившихся мастеров, и брызги этой лавы солоны и багровы...

Но тогда мы – мы, кабирцы, дети эмирата – неужели волею судьбы мы все отступили на шаг назад, попросту вернувшись к кровавому ремеслу?

Хороший вопрос.

Есть ли на него хороший ответ?

Я чувствовал, что ответ уже брезжит где-то на краешке моего сознания, и попытался ухватить его за вихор, не дать ускользнуть – и не дал.

Ответом была стена.

Стена, тупик, в который уперлись мы – и люди, и Блистающие эмирата. Мы отточили до почти немыслимого совершенства лезвия клинков и Мастерство Контроля; Беседы наши стали изящны и молниеносны, а мы сами – учтивы и беззаботны; мы наслаждались жизнью и своим искусством, мы забыли о истоках – грязных, кровавых, но человеческий ребенок тоже рождается в крови и стонах, а Блистающий – в огне и грохоте...

И мы действительно разучились убивать. Мы отсекли эту часть бытия – и я утверждаю, что это плохо, какими бы ужасными не показались мои слова. Потому что настал день, когда искусство столкнулось с насилием, и не смогло противостоять ему – мертвый Шамшер в пыли, моя отрубленная рука на турнирном поле, Друдл и Детский Учитель в проклятом переулке!

Чистое Искусство отвергло Ремесло, из которого когда-то родилось, потом попросту забыло о существовании предка – и поплатилось за забывчивость.

Тусклые и батиниты были неправы и правы одновременно; так же, наверное, как и мы.

А сейчас... сейчас мы умеем убивать. И умеем не убивать. Мы не всемогущи, и силам нашим есть предел, но мы способны выбирать, и дело не в ремесле и искусстве, не в жизни и смерти, а в выборе, который наш и только наш.

В свободном выборе.

В выборе между огнем Масуда и водой Мунира.

– Выбор... – задумчиво произнес Обломок, о котором я совершенно забыл, как и о том, что поглаживаю его рукоять рукой аль-Мутанабби. – Сделать шаг вперед, отказаться от ремесла и убийства, обретя искусство и радость... А если сделать еще шаг? От искусства – куда? Что – там? Там, где, быть может, все сливается воедино, где нет ни жизни, ни смерти, ни убийства, ни отказа от него...

Что – там?

Ремесло.

Шаг.

Искусство.

Шаг.

Что дальше?

Сумеем ли мы сделать этот шаг? Или мы уже шагнули, сами того не сознавая?

Еще один шаг по Пути.

Пути Меча.

– Щепоть сушеной травы чимук, два очищенных корешка-сухороста, полгорсти толченой желтуницы, топленое масло...

– Ты запомнил все с первого раза? – шаман удивленно глянул на Коса. – У тебя хорошая память. Почти как у меня.

– Я не запомнил, – в свою очередь удивился ан-Танья. – Я записал.

И продемонстрировал шаману свои записи.

Слово «записал» Кос произнес по-кабирски, поскольку по-шулмусски его не знал. Как, впрочем, и я. Но шаман догадался.

– Записал? – повторил Куш-тэнгри по-кабирски. – Вот этими значками? Все, что я говорил? Да?

Кос утвердительно кивнул.

– Говорящие знаки, – задумчиво протянул Неправильный Шаман, почесывая кончик своего внушительного птичьего носа. – Знаю. У нас тоже есть. Но другие. Ими нельзя записать то, что я говорил. Только самое простое. Пять дюжин воинов ушли в поход. Вернулись три дюжины и еще два. Сожгли стойбище маалеев. Вот такое. Ваши знаки разговорчивее наших. Потом научишь.

– Научу, – охотно согласился Кос, а я вдруг обратил внимание, что при разговоре с шаманом ан-Танья держится особо предупредительно и безукоризненно-вежливо. Стараясь не смотреть в глаза.

Ну, тут я его понимал...

– Научу, – повторил Кос и помахал в воздухе своим листком. – А вы что, все это дословно помните? Я имею в виду – вы, шаманы..?

– Конечно, – равнодушно бросил Куш-тэнгри, подумал и уточнил. – Мы, шаманы. Воины не помнят. У воинов ветер в голове. Все слова выдувает. А нас с детства учат видеть и помнить. Или помнить и видеть. Вот...

Он мельком покосился на кучку ориджитов, отправившихся под предводительством Коблана обустраивать походную кузницу; покосился и тут же отвернулся.

– Сколько человек? – резко спросил шаман.

Как кнутом хлестнул.

Кос, тоже сперва глянувший в ту сторону, а потом снова воззрившийся на Неправильного Шамана, задумался, стараясь не поворачивать головы к ориджитам.

– Восемь, – неуверенно заявил ан-Танья. – И Коблан с Тохтаром.

– Семь, – отрезал шаман. – Семь ориджитов, ваш кузнец и хитрец Тохтар. Кто из них в шапках, кто – без?

Кос замялся.

– Ладно, – смилостивился шаман. – Пусть будет не кто. Пусть будет – сколько. Сколько шапок на девятерых людях?

– Пять, – буркнул Кос.

По-моему, наобум.

– Три, – подытожил шаман, и мне даже не захотелось его проверять. – У кого из девятерых волосы на уши падают, а у кого назад зачесаны?

Ан-Танья только руками развел.

– У кузнеца вашего волос курчавый, уши наружу торчат, – начал Куш-тэнгри, – у Тохтара волос мало, а вот уши закрыты; трое детей Ориджа конские гривы отрастили, скоро не то что ушей – глаз видно не будет... еще трое волосы ремешком повязали и назад забросили; один – плешивый. Совсем. Дальше будем или хватит? Да?