Олди Генри Лайон — Путь Меча

– Чему?

– Как чему? Дышать учишь, стоять учишь, смотреть учишь! Силу из земли брать учишь! Думаешь, я слепой, не вижу?!

– Какую такую силу?! – злился Асахиро, размахивая Но-дачи, участия в споре не принимавшим и потому свистевшим довольно-таки безразлично. – Дышать учу – правильно! Стоять учу – правильно! У нас этому детей учат! А я ваших оболтусов учу...

– Только их еще долго учить придется, – тихо добавил он в сторону по-кабирски, и Но-дачи согласно сверкнул, плашмя опускаясь ему на плечо.

Куш-тэнгри вроде бы немного поутих, но увидел меня и снова воспылал праведным гневом.

– Ты только посмотри, великий Асмохат-та, чему твой человек, которого глупые шулмусы зовут Асахиро-эцэгэ, ориджитов учит! – обратился он ко мне.

Я посмотрел. Асахиро показал. Шулмусы старались вовсю, стараясь не ударить в грязь лицом перед Асмохат-та, и у них более-менее получалось; для первого раза даже более, чем менее. Ноги они со временем напрягать перестанут, а то, что грудь на вдохе не выпячивают – это Асахиро молодец, быстро сумел...

– Правильно учит, – одобрил я. – Не знаю, как шаманов учат, а у нас – так... Кстати, о шаманах. Куш-тэнгри, скажи на милость, а где остальные служители Безликого? Что-то я здесь, кроме тебя, ни одного не видел!

– Ушли, – лаконично ответил Куш-тэнгри. – Ты приехал, они узнали и ушли.

– Это как же понимать?! – грозно вопросил я, косясь на притихших шулмусов. – Они что, не хотят встречаться с Асмохат-та?!

– Не хотят, – гнев мой не больно-то испугал Неправильного Шамана. – Выбирать не хотят. Встреть они вас, пришлось бы им выбирать: Джамуха или Асмохат-та. Вот они и решили выждать.

– А ты? Что ж ты не выждал?

– Я – Неправильный Шаман. Я не хочу ждать. Я хочу знать. И еще я хочу увидеть будущее. Будущее Шулмы – моей родины.

– А раньше ты его не видел?

– Видел. И другие шаманы видели. Объединение племен видели, поход на мягкоруких видели, горящие шатры из камня, добычу, рабов видели... Потом гурхан Джамуха мне руку своим мечом разрезал. С тех пор я ничего не вижу. У отдельных людей – вижу. У всей Шулмы – не вижу. Ни добычи, ни рабов, ни побед. Другие видят, а я – нет. Я вижу чешуйчатую руку, простертую над Шулмой. И в день твоего прибытия, Асмохат-та, она сжалась в кулак.

Я вспомнил свой сон, где железная рука нависала над миром в колыбели.

Может быть, это и значит – видеть будущее?

Нет.

Это оказалось совсем не так.

И не похоже на сон.

...Я видел Шулму как бы с высоты птичьего полета. Нет, выше, много выше. Желто-зеленая степь, рассеченная голубыми клинками рек, на юго-востоке ограниченная Кулханом, на юго-западе упирающаяся в горы – и всю Шулму затягивала неясная дымка, в просветы которой я иногда видел копошащиеся орды муравьев, снующих по своим муравьиным делам.

И я чувствовал себя богом.

А степь все мерцала, и вереницы деловитых насекомых все текли в какое-то одно, известное им место, и я понимал – вот она, ставка гурхана Джамухи Восьмирукого, вот он, зародыш кровавого похода во имя истины Батин!

Дымка, скрывавшая Шулму, затрепетала, клубясь розоватыми облачками, превращаясь в зыбкое светло-багряное марево, и меня словно плетью хлестнуло – такую ярость, такую злобу и страх сотен тысяч людей источал этот странный туман, эта кровавая пелена, так часто застилавшая глаза воинов Шулмы!

Я видел огонь Масуда!

И я чувствовал себя богом.

Ликующим Желтым Мо.

Земля в багровом тумане метнулась в сторону, я на миг зажмурился, а когда открыл глаза – подо мной был Круг священного водоема, свободный от испарений душ человеческих, напоенных злобой, вскормленных расчетливой яростью воинского ремесла, растлеваемых умелой хитростью Джамухи-батинита... и робкие змеи красной пелены, заползавшие в этот круг, светлели и растворялись, впитанные нами; растворялись, перерождаясь, возвращаясь в мир спокойной уверенностью... зыбкие змеи Шулмы, шипя, умирали в круге Кабира, давая жизнь новому, неизведанному... и огонь Масуда противоестественным образом сливался с водой Мунира, ярость – с радостью, ремесло – с искусством...

И вот Круг священного водоема по-прежнему чист и незамутнен, но на границе с ним все уплотняется, сгущается, накатывается гневный вал цвета дымящейся крови, грозя захлестнуть Круг приливом древней истины, приливом Сокровенной Тайны, и я падаю, падаю, падаю...

И я, вопреки всему, чувствовал себя богом.

Падшим богом.

Даже разбившись и перестав существовать.

Я вытираю рукавом слезящиеся глаза.

Мы с Куш-тэнгри долго смотрим друг на друга, не снимая рук с Единорога.

Единорог тоже молчит – он видел. Как и мы.

Молчит Обломок у меня за поясом – хотя я не знаю, что он видел и видел ли он хоть что-нибудь.

– Он в ярости, – тихо выговорил наконец шаман. – Я ощущал ярость.

Я кивнул. Я знал, кто – он.

– И он в страхе. Я ощущал страх.

Я еще раз кивнул.

– Джамуха скоро решится. Ты стоишь между ним и мягкорукими. И Джамуха пойдет на нас.

Я выделил для себя слово «нас». Значит, Неправильный Шаман уже сделал свой выбор.

– Спасибо, Куш-тэнгри.

– За что?

– За нас.

Шаман понимающе кивает и улыбается одними уголками губ.

– Ну что, Асмохат-та, – спрашивает он, – будем смотреть будущее? Твое будущее?

Я непонимающе гляжу на него.

– Это было не будущее, – объясняет шаман. – Раз было, значит, не будущее. Это – настоящее. Это – зародыш будущего. Будем смотреть дальше?

– Да, – отвечаю Я-Единорог.

И вновь окунаюсь в омут черных глаз.

...две стены воинов. Одна – впереди меня, другая – за мной. И ярость дышит мне в затылок; и ярость смотрит мне в лицо.

В двух шагах от меня – он. Джамуха Восьмирукий. Джамуха-батинит. В чьей руке шипит, полосуя воздух, короткая Чинкуэда, Змея Шэн.

Вот он – Джамуха.

И я не вижу его лица.

Я вижу островерхий кожаный шлем с металлическими пластинами; вижу легкий панцирь, но не настолько легкий, чтобы не ощутить дрожь Единорога, сомневающегося – пробьет ли он эту защиту или не стоит рисковать, работая наверняка; вижу шаровары черного шелка (не кабирской ли работы?), вижу мягкие сапоги с острыми носами, вижу...