Олди Генри Лайон — Путь Меча

Шагах в двадцати от меня Матушка Ци обихаживает Хамиджу-давини, пытаясь не то разговорить бедную дурочку, не то окружить чисто женской заботой-жалостью, но Хамиджа спрятана сама в себе, как меч в ножнах, она бесстрастно глядит перед собой а потом внезапно встает и куда-то уходит.

Ну и пусть себе уходит...

Оглянулась. Отблески пламени упали на ее лицо, и лицо показалось мне на удивление живым и разумным, и даже озабоченным – но тени сложились в еще одну маску, и еще одну, затем Хамиджа ушла, а я забыл о ней, о ее лице и пляске огня.

– Дозволит ли Асмохат-та поговорить с ним? – слышится у меня за спиной вкрадчивый хрипловатый голос.

– Дозволит, дозволит, – отнюдь не радушно бурчу я, поворачиваясь.

И вижу пред собой Неправильного Шамана. Ох, и не хочется мне с ним сейчас говорить! – впрочем, шаман тут не виноват. И говорить придется – раз сам подошел, значит, не отвяжется, да и я же дозволил, никто за язык не тянул.

А ведь мог бы и не дозволять, на правах Асмохат-та...

Я хлопаю по неизвестно чьей кошме рядом с собой.

– Садись, шаман. Говорить будем. Семь дней молчали – теперь, похоже, пора.

Куш-тэнгри еле заметно кивает и легко опускается на предложенное место под перезвон своих побрякушек.

– Ты прав, Асмохат-та. Пора говорить. Раньше нельзя было – ты и слушать бы не стал. Сейчас – станешь.

Да уж стану...

– Ну и о чем мы будем говорить, мудрый Куш-тэнгри?

– О тебе. О людях твоих. О живых ваших мечах (Я-Единорог внутренне вздрагиваю: как он догадался? Или ему кто-то сказал?..). О шаманах Ур-калахая Безликого. Обо мне – тоже. О том, как нас учат. О том, как вас учат. О многом говорить будем.

– И как вас учат? – для порядка интересуюсь я.

Куш-тэнгри пропускает мой вопрос мимо ушей. Во всяком случае, мне так кажется.

– Когда рождается мальчик, Асмохат-та, то его показывают шаманам Ултая-целителя. Есть у ребенка шесть дюжин тайных признаков – быть ему шаманом. А найдут семь дюжин – быть ребенку слугой Безликого. Заберут его от матери, сюда принесут и с двух лет учить станут.

Смотреть научат – чтоб глаз не уставал. Видеть научат – чтоб замечал, что надо. Меня самого старый шаман Хум-Тэнгэ учил. «Обернись, – говорит, – и смотри. Что видишь?» «Табун вижу», – отвечаю. «А теперь закрой глаза. Сколько лошадей в табуне?» Ну, я ответил. Правильно ответил. Полторы дюжины и еще две. «А мастей каких?» Я ответил. «Сколько кобыл, сколько жеребцов?» И так все время. А собьешься – поначалу, пока до груди ему не дорос, кнутом бил. Больно, а обидно – вдвойне. Как дорос до груди – перестал меня бить Хум-Тэнгэ. Но, бывало, так посмотрит, что уж лучше кнутом бы вытянул...

Дышать учил. Стоять учил. Камни ловить учил. Как с голыми руками от волка отбиться учил. После травам учить стал. Чтоб на ощупь чуял – где живая трава, где мертвая, где злая, где добрая. Ну а позже, когда мне все это передал – стал другому учить. Людям в глаза смотреть, душу их видеть, мысли их трогать, тело взглядом вязать; людское вчера и завтра – прозревать.

Старый был Хум-Тэнгэ. Перед смертью сказал: «Хорошим шаманом будешь, Куш-тэнгри. Знаю. Потому как сам учил. А я – хороший шаман. Был. Все, что знал – тебе передал. Теперь последнее отдаю. Не бойся мира. Не жалей мира. Не живи в этом мире, как звери живут – опасаясь его потерять. Безликий Ур-калахай не один это мир создал. И другие есть. Я знаю. Я два раза видел. Деревья странные. Люди в ненашей одежде. Небо – чужое. Не наш мир. Не тот, что за горами. Не тот, что за Кулханом. Тот, что за поворотом пути шамана. Я – видел. Смотри на наш мир. Ищи – другие. Зачем – не знаю. Может, ты узнаешь. Но сперва – найди».

И умер.

Великий шаман Был Хум-Тэнгэ. Сейчас ни одного такого нет...

Куш-тэнгри вздыхает и молчит, глядя в огонь – и мне кажется, что языки пламени робеют и успокаиваются под черным взглядом шамана.

Я тоже молчу.

Некоторое время.

– Ты раньше никому это не рассказывал, Куш-тэнгри.

Я не спрашивал.

Я утверждал.

– Никому, – соглашается Неправильный Шаман.

– Тогда почему мне рассказал?

– Попробуй сам догадаться.

– Я догадываюсь. Но лучше расскажи ты.

– Хорошо. Все эти дни я на тебя и на людей твоих смотрел. На ваши Беседы (это слово Куш-тэнгри выговорил по-кабирски); на то, как и чему вы ориджитов учите; как кузнец ваш железо кует; как клинки ваши живые друг с другом играют. Ты, Асмохат-та, когда мне его кинул, – шаман кивнул на Обломка, встревоженно выглядывавшего у меня из-за пояса и внимательно слушавшего все, что переводил Единорог, – я его жизнь под рукой почувствовал. Жизнью он мне ладонь обжег. Не как сабля шулмусская. Не как трава. Не как зверь. Как человек. И потом, когда мы прошлое смотрели... Тогда – не понял я. Испугался. Теперь – понял. Его это прошлое было.

И Куш-тэнгри указал на Единорога.

– Ты смотри, какой понятливый, – пробормотал Дзюттэ. Однако, продолжать не стал. Только о рукоять Дан Гьена слабо брякнул – переводи, мол, ни слова не упускай!

– Семь дней смотрел, – продолжил меж тем Неправильный Шаман. – Смотрел и думал. Думал о том, что мне ваш Асахиро сказал. И ты тоже. У нас дышать, стоять, смотреть, землю чувствовать – только шаманов учат. У вас – всех. У нас только шаманам кровь проливать заказано. У вас – всем. Сначала ты говорил – я не верил. Жизнь твою смотрел – и то до конца не верил. Хоть и знал, что правда. Теперь – верю. Можно. Можно оружие в руки брать и не проливать крови. Значит, и мне можно. И другим шаманам.

– Можно, – согласился я.

– Но об этом – после. А ты сначала вот что мне скажи, Асмохат-та... У вас людей учат, как у нас – шаманов. Всех. С детства. Пусть не всему и не так, но – похоже. Почему тогда у вас шаманов нет?! Будущее никто не видит, прошлое не видит, мысли человека не видит, даже людей сосчитать – и то сразу не может! Почему?

А действительно, почему? Не тому учили? Или не так?

Я не знал. И Единорог не знал. И даже Дзюттэ.

Поэтому я честно ответил за всех троих:

– Не знаю.

– А я знаю. Долго смотрел. Долго думал. И понял. Мы, шаманы, своим путем идем; вы – своим. А поперек того поворота, где мы друг к другу свернуть бы могли – мечи наши легли. И не пускают. Наша глупая шулмусская сабля, в крови по рукоять, и ваш клинок, живой да мудрый. Такой мудрый, что и человека не всегда за человека примет. Потому и идем мы каждый своей дорогой, друг друга не видя. Не пускают мечи, не дают встретиться. Мы, шаманы, боимся меч поднять, вы боитесь без меча остаться. И поэтому вы, когда оружия в руках не держите – как наши воины. В голове ветер, глаза слепые, память дырявая, смотрите – и не видите. А вот как меч обнажили – сразу другой человек. Я долго смотрел. Взгляд другой. Стоит по-другому. Удар до удара видит. Мы так будущее видим. Когда у вас меч в руках – вы шаманы. Без меча – глупые воины. Пусть они не обижаются, если слышат...