Олди Генри Лайон — Путь Меча

– Позволю.

И я в третий раз протянул ему Единорога – нет, это Единорог сам потянулся к Неправильному Шаману.

...На этот раз я ему показал. Я раскрылся, и мы ушли в Кабир, Кабир Бесед и турниров, ярких одежд и оружейных залов; мы любовались подставками для Блистающих и слушали песни бродячих чангиров, мы дышали жаром кузниц и творили Церемонию Посвящения, мы меряли мою жизнь вдоль и поперек, жизнь до сверкающего полумесяца Но-дачи, жизнь, до краев наполненную звоном Блистающих, готовых скорее умереть, чем пролить кровь; мы были там, дома...

Я не мог больше оставаться там, зная, что я – здесь.

И вернулся в шатер.

– Я знаю, кто ты, – медленно и сурово произнес Неправильный Шаман. – Ты не Асмохат-та. Ты больше, чем Асмохат-та. Ты жил в раю, и сумел добровольно уйти из него. Я буду звать тебя этим именем, а истина пусть останется между нами.

– Сегодня мы смотрели прошлое, – сказал Куш-тэнгри.

– Завтра мы будем смотреть будущее, – сказал он.

– Да? – спросил он.

– Да, – ответили мы втроем.

...Еще один день завершился – один из бесчисленной вереницы дней, бывших до нас, при нас; будущих после нас.

Лагерь засыпал. Костры еще горели, о чем-то беседовали несколько человек, сидевших у одного из этих костров, но большинство наших (я подумал «наших», улыбнулся, вспомнил о «ненаших», способных вскоре объявиться поблизости, и перестал улыбаться) уже удалились в шатры – отдыхать. Налетел порыв стылого, пронизывающего ветра, я зябко поежился и взглянул на небо. Оттуда на меня безучастно смотрели холодные колючие звезды.

Блистающие небес.

Что-то теплое и мягкое опустилось мне на плечи, и я поначалу даже не понял, что это такое и откуда оно взялось. А потом обнаружил у себя на плечах меховую доху, повернулся и увидел Чин, облаченную в точно такое же одеяние; видимо, Чин уже некоторое время стояла у меня за спиной.

– Чин... – довольно глупо выговорил я и притянул ее к себе, пытаясь... ах, да ничего такого особенно мудрого не пытаясь, кроме как обнять мою маленькую грозную Чин.

И звезды в небе немного смягчились и потеплели.

Она предприняла слабую попытку высвободиться – слишком слабую, чтобы поверить в ее искренность – поэтому я обнял ее еще крепче и зашептал на ухо всякую ласковую бессмыслицу.

Деликатный Обломок сообщил, что я придавил ему рукоять, и я попросил его заткнуться.

Единорога с Волчьей Метлой я почему-то совершенно не стеснялся, тем более что эти двое были заняты друг другом не меньше нас.

– Да ну тебя, – Чин попробовала сделать вид, что сердится на меня, но это ей не очень-то удалось, да и трудно сердиться на того, с кем в данный момент целуешься; и мы в четыре ноги двинулись к шатру.

К шатру, который я мгновенно переименовал из «моего» в «наш».

– И зачем я за тобой, бродягой, потащилась, – ворчала Чин в паузах между поцелуями, – из Кабира в Мэйлань (пауза), из Мэйланя в Кулхан (пауза), из Кулхана в Шулму эту про(пауза)клятую... И что я в тебе, жеребце необъезженном, нашла?!

– А что в жеребцах находят? – не удержался я. – Вот это самое и нашла...

Чин собралась было возмутиться, но передумала и махнула рукой – той, в которой на отлете держала Волчью Метлу.

– Может быть, именно это и нашла, – неожиданно согласилась она, имея в виду что-то свое.

Мы ввалились в шатер, который кто-то (скорей всего, вездесущий ан-Танья) уже успел протопить; через минуту Единорог в углу умильно касался кисточкой Волчьей Метлы, что-то ей шелестя, а мы с Чин нырнули под ворох предусмотрительно заготовленных (кем?.. неважно...) теплых шкур, и больше я не собираюсь ничего рассказывать, потому что... потому что... не ваше это дело!.. и вообще...

И вообще – хорошо, что у меня хватило ума бросить доху прямо на Обломка, а самого Обломка бросить подальше от меня и моей правой руки, так что до утра я его не слышал.

...Звон металла, чьи-то крики, снова звон...

Я проснулся рывком, сразу, и вынырнул из-под шкур, мельком отметив, что Чин в шатре уже нет. Поспешно схватив Единорога, я откинул полог шатра и... и убедился, что ничего страшного не случилось. Асахиро ругался с возбужденным Куш-тэнгри – впрочем, делалось это достаточно беззлобно, чтобы потребовалось мое вмешательство – Коблан развернул наконец свою походную кузницу и что-то деловито ковал, невысокий крепыш-ориджит помогал ему, держа заготовку клещами; другой шулмус, постарше, сидел рядом, вытянув плохо сросшуюся после той памятной битвы ногу и изумленно качал головой. Еще несколько детей Ориджа вместе с хохочущими Фальгримом и Диомедом столпились вокруг спорящих шамана и Асахиро; Ниру, прихрамывая, руководила приготовлением пищи...

Ну и так далее.

Ах да – еще пара Блистающих звенела где-то позади моего шатра, и мы с Единорогом мгновенно узнали характерный лязг с присвистом Волчьей Метлы.

Короче, все было в порядке.

Я поспешил нырнуть в шатер, пока никто не обратил внимания на явление голого всклокоченного Асмохат-та, невесть зачем высунувшегося из шатра с мечом в руке – и со вздохом принялся одеваться.

– А я, пожалуй, вполне способен примириться с Шулмой, – заметил Единорог, укладываясь поверх шкур и задумчиво мерцая обнаженным клинком. – Правда, ни тебе подставки, ни угла своего – хотя к походной жизни я уже привык. Зато интересно. Шаман этот опять же... Ну что, Асмохат-та, будущее смотреть будем?

– Будем, – кивнул я, – вот только шаровары натяну, да доспех, да доху еще...

Тут из-под дохи донесся сдавленный вопль Обломка, услышанный Единорогом, а через него – и мной, так что я торопливо освободил Дзю из мехового плена и весьма удивился его первым словам.

– Чэн, а почему ты жеребец? – спросил Обломок.

Я предпочел не отвечать, и мы выбрались наружу.

Влетев в самый разгар спора, и не думавшего затихать.

– Ты что делаешь?! – кричал Куш-тэнгри, размахивая руками. – Ты зачем ориджитов шаманами делаешь?! Глупый ты, совсем глупый, ничего у тебя не выйдет, да?!.

– Да, – соглашался Асахиро, глядя на ориджитов. – Не выйдет.

– Тогда зачем учишь?