Олди Генри Лайон — Путь Меча

Шулмусы оживились, кое-кто рассмеялся, а Тохтар-кулу полез за бурдюком, поняв Асахиро слишком буквально.

Бурдюк убрали подальше – это Фариза расстаралась – старый Тохтар недовольно сощурился, почмокал губами и повернулся к Асахиро.

– Хорошо сказал Асахиро-эцэгэ, – исподволь начал Тохтар, и я отчетливо увидел, как в глазках старого лиса забегали хитрые огоньки. Эцэгэ – оно, конечно, эцэгэ, и скоро все мои приятели в «отцы» шулмусские выбьются, а некоторые даже и в матери... так вот, вряд ли Тохтар хоть слово без подковырки скажет, да и само «эцэгэ» для кабирского уха – нож острый...

– Хорошо сказал Асахиро-эцэгэ, вкусно, сладко, уши радуются, еще хотят... Убивать – плохо. Помню я – года два тому назад в племени аруданов у одного охотника младшая жена пропала. Ну, пропала – и пропала. Украли, небось. Бывает. Потом еще одной женщины не досчитались. И снова. Заволновались аруданы – враг женщин ворует, скоро всех украдет! Не злой ли мангус объявился?! Потом в степи жену охотника нашли. Мертвую. Кто убил? За что убил? Если мангус – почему не съел?! Если человек – зачем убил? Украсть – понятно, а убивать – глупо! Что с мертвой женщиной делать?! Позвали шамана. Пришел шаман Безликого, воинам в глаза посмотрел и на хромого табунщика указал. Вот он, говорит, женщин крадет. Глумится не по-мужски, а после убивает. Чтоб молчали, чтоб не сказали никому. Аруданы хромого табунщика к двум жеребцам привязали, жеребцов в степь погнали, кровавыми клочьями степь засеяли. Не пропадали больше женщины у аруданов. А я сейчас Асахиро-эцэгэ слушаю, уши радую, сердце радую, думаю: «Убивать – плохо. Лучше араку пить. Зря тогда аруданы хромого табунщика убили, совсем зря... араку с ним пить надо было...»

– Дурак ты, Тохтар, – оборвал старика побагровевший Асахиро. – Такого табунщика трижды убить надо было!..

Они еще о чем-то говорили – а я задумался совсем о другом. Были ли у нас в Кабире убийства – я имею в виду, раньше? Насилие? Вооруженные грабежи? Нет. Не было. Не слышал о таком – по крайней мере, до появления беглецов из Шулмы. Кражи, мошенничества, подлоги, взятки – были. Грешны люди, один Творец безгрешен... Но не казнить же человека за кражу?! Вот и обходились без смертной казни. Плетей всыпать – это да. Затем тюрьма есть, рудники, в конце концов!.. Но казнь?!

Хотя, с другой стороны, я прекрасно понимал аруданов.

Почему у нас не было своих хромых табунщиков? Мы что, лучше шулмусов? Нет, мы не лучше...

Тогда – почему?!

– Блистающие не дают, – услышал я внутри себя голос Единорога. – Мы насилия не приемлем... во всяком случае, раньше. Попробуй грабитель с голыми руками напасть на Придатка с Блистающим, да еще в Кабире – что выйдет? А если ты и сам вместе с Блистающим – так и не станете вы ни на кого нападать! Ну а бумагу поддельную написать или стянуть что – это мелочи, люди и без нас управятся, мы о том и знать не будем... Зато когда у ребенка человеческого с детства к Блистающему уважение, так он и взрослый его на дурное дело не поднимет. И себя замарать побоится, и клинок родовой...

Нет, я не во всем был согласен с Единорогом, но отчасти он прав. Для насилия нужно оружие, или хотя бы понимание того, что насилие – уже само по себе оружие... а Блистающие – это не оружие.

Но...

– Послушай, Единорог... чем, собственно, мы, люди эмирата и Блистающие, отличаемся от шулмусов и Диких Лезвий? Тем, что они убивают, а мы – нет? Так и мы способны на насилие... Ты слушаешь меня?

– Я слушаю тебя, Чэн. Продолжай.

– Я еще не все понимаю, но давай представим себе вот что... Гончар делает горшок. Это его ремесло – делать горшки. Оно его кормит, ремесло это, да и от горшка польза несомненная – можно продать, можно воды налить, можно еще что-нибудь. Ремесло гончара – горшки делать, ремесло садовника – выращивать айву и персики, ремесло ткача – полотно ткать... а ремесло воина? Шулмуса или Дикого Лезвия?! Что делает воин?

– Убивает, Чэн. Воин – убивает. Умело и быстро.

– Зачем?

– Чтобы выжить самому. Ремесло воина – умная ярость.

– Да. Умная ярость. Чтобы убить – и выжить. И взять себе имущество убитого, или его женщину, или его коня – но не это главное. Главное – чтобы выжить самому. И поэтому сколько ни называй это убийство доблестью, умением, подвигом или подлостью, или еще чем – важно, что это тоже ремесло. Ему учат, им сохраняют жизнь, им отнимают жизнь, оно приносит пользу, им можно торговать, у него свои тонкости и навыки...

– Да, Чэн. Это ремесло. Как гончар делает горшок – так воин убивает.

– А когда гончар делает не горшок, каких множество, а вазу? Единственную в своем роде? Каких до него не делал никто и никогда?! Если он неделями ломает себе голову над формой завитка на середине ручки этой вазы – хотя житейской пользы от этого завитка никакой?!

– Это искусство, Чэн. Не ремесло, но – искусство. Не польза, но – радость.

– А если воину плевать на жизнь и на смерть, если нет врага и нет ярости, а есть он сам и его меч, и отблески движущегося просто так, без житейской цели и пользы клинка чертят в ночном небе диковинный узор, и ноги танцуют, не касаясь земли, а кисточка на рукояти описывает спираль, ведущую в бесконечность, и нет пользы, а есть радость, и ты – это меч, а меч – это ты, это мир, это небо и перехлестывающее через край бренной плоти сознание бессмертия...

– Это искусство, Чэн. Это мудрая радость творчества, когда мы равны Творцу. Это шаг от ремесла к искусству, это два берега одного ручья – умная ярость воина-ремесленника и мудрая радость воина-творца. Это шаг от Дикого Лезвия к Блистающему, от пользы к красоте, от тела к душе!

– Да, Единорог. Есть состояние боя – и состояние Беседы. Есть враг – и со-Беседник. Ярость схватки и радость творчества. Бушующее пламя и невозмутимая водная гладь. Гордый Масуд и мудрый Мунир, огонь и вода... И когда мы творим Танец Меча – мы впитываем в себя чужую ярость и гнев этого мира, но переплавляем их в себе, как руду в горне, и удары наши быстры, они кажутся смертоносными, и торжествующий крик решающего движения заставляет зрителей вздрогнуть и затаить дыхание...

– ...и мы уподобляемся смерчу, сметающему все на своем пути – но внутри мы спокойны и радостны, мы невозмутимы, и смерч наш никому не приносит вреда, ибо нет в нас злобы и гнева, они расплавлены и отлиты заново в форме Блистающего, и зрители...