Олди Генри Лайон — Путь Меча

– Меня зовут Аун, – после долгого раздумья сказала правая спица.

– А меня – Аунух, – добавила левая, и я вдруг снова остро ощутил всю мощь их обаяния.

Чэн сжал на моей рукояти железные пальцы.

– Нас ждет празднество, – то ли спросил, то ли утвердительно заявил он. – Еще одно празднество. А мне говорили, что это будет прием. Вдобавок официальный.

– Да, празднество, – о чем-то думая, небрежно ответила Юнъэр. – Это хорошо, что празднество; хорошо, что оно нас ждет; и хорошо, что вы такой, какой вы есть, Высший Чэн – вне зависимости от моих представлений о вас и вне зависимости от личины героя древности.

Я не расслышал, что говорили в этот момент Эмейские спицы, проворно сновавшие в ее пальцах, но наверняка они говорили нечто похожее.

– А почему это хорошо? – удивленно спросил Чэн-Я.

То, что ответила Юнъэр Мэйланьская и Эмейские спицы Мэйлань-го, совпало полностью.

– Потому что так мне (нам) будет проще объявить о нашей помолвке, – сказали они.

Когда они вышли отдать какие-то заключительные распоряжения, Дзю обратился ко мне с довольно-таки странной просьбой.

– Слушай, Однорог, – заявил он, – не сочти за труд... Ты не мог бы попросить своего Чэна, чтобы он описал мне эту... Юнъэр. Только обязательно вслух, а ты переведешь для меня. Ладно?

– Ладно, – недоуменно звякнул я, выходя из столбняка, в который меня повергло заявление спиц и Юнъэр, и сообщил Чэну о просьбе Обломка.

Чэн пожал плечами, но перечить не стал.

И он, и я понимали, что здесь дело нечисто. Предположить, что Обломок решил удовлетворить свое досужее любопытство, не расслышав последних слов спиц, или просто не придав им значения – ну уж нет, кто угодно, но только не Дзю...

– Ну, – начал Чэн, – невысокая такая, на полголовы ниже меня... чуть полнее, чем принято в Кабире, руки округлые и мягкие, пальцы двигаются легко и быстро, грудь Юнъэр... слушай, Дзю, ну не могу я так! Тебе же ее грудь – как мне твоя гарда! Чисто деловой интерес!.. грудь ему описывай...

– Не отвлекайся, – строго заметил Обломок, и Чэн-Я покраснел. – И гарду мою не тронь... в переносном, разумеется, смысле! А грудь... Так, о груди не надо, будем считать, что интерес у меня сугубо эстетический, и продолжим дальше...

– Лицо, – покорно продолжил Чэн-Я, – лицо... Ну, круглое у нее лицо, нос орлиный, глаза миндалевидные, мечтательные такие, но...

– Конкретнее! – возмутился Дзюттэ.

– Раскосые у нее глаза! – чуть не закричал Чэн-Я. – Раскосые, но большие и вытянутые! Проклятье!.. Рот маленький, чуть подкрашен, уши тоже маленькие, зато ресницы большие... Длинные ресницы! Желтый бог Мо тебя проглоти, Обломок несчастный!

– О боге Мо – после, – распорядился Дзю. – Одежду описывай. И чтоб подробно.

– Одежда, одежда... Прическа высоким узлом с перьями зимородка и жемчужными нитями, две шпильки в виде парящих фениксов...

– Это не одежда, – Дзю был неумолим. – Не морочь мне набалдашник! Продолжай!

– Одежда... Халат длинный, багрово-дымчатого атласа, расшит цветами, по подолу... по подолу – жемчуг. Пояс-обруч, свисает чуть ниже талии, украшен бляхами из яшмы в золотой оправе... туфельки шелковые, остроносые, узор выткан ярко-пунцовой и золотой нитью... безрукавка еще поверх халата, бледно-салатная, что ли...

Чэн все говорил, я послушно переводил, превращая слова человеческой речи в звуки языка Блистающих – но я чувствовал, как с каждым произнесенным вслух словом в Чэне что-то меняется. Словно это были не слова, а капли усиливающегося дождя, падающие на пылающую жаровню, и вот уже огонь шипит и утихает, дым сизым облаком окутывает углубление с трещащими угольями... зыбко и сыро...

– Хватит, – наконец смилостивился Обломок. – Единорог, теперь ты!

– Что – я?

– Рассказывай! О спицах этих болтливых рассказывай! Вслух, и чтоб Чэн слышал!..

И экзекуция повторилась.

...Когда я умолк, обессиленный и опустошенный, Дзю поворочался за поясом и расслабился.

– Когда я был молодым и гораздо более умным, чем сейчас, – ни к кому не обращаясь, сообщил он, – я мечтал о ножнах. Были одни такие ножны, с бахромой по ободку. Спать не мог – все эти ножны снились. И тогда один старый шут, нож Бечак иль-Карс, предложил мне рассказать ему о моих вожделенных ножнах. Только подробно и не упуская ни одной детали... И я рассказал. А потом снова увидел эти ножны. Ножны как ножны, ничего особенного... Очарование ушло. Когда любишь, невозможно рассказать, за что любишь... а если возможно – то это уже не любовь. Чэн, Единорог – гляньте в щелку: эти спицы Мэйлань-го и их Юнъэр не видны ли?

И мы глянули. И увидели Эмейских спиц и госпожу Юнъэр, с кем-то разговаривающих. И еще увидели накрытые столы, входящих гостей... все, как обычно. И снова – Эмейские спицы. И снова Юнъэр Мэйланьская.

И – ничего. Сизый дым над жаровней. Потрясение ушло. Обаятельные сестры-Блистающие, милая и умная женщина... ну и?.. ну и не более того.

– Ты жесток, Дзю, – тихо сказал я.

– Спасибо, Дзю, – тихо сказал Чэн.

– Ты жесток, Дзю, – тихо сказали мы. – Спасибо.

– Не за что, – буркнул Обломок.

И добавил:

– Я – шут. А шуты добрыми не бывают.

– Ты шут Шешеза фарр-ла-Кабир, – зачем-то заметил я.

Дзю усмехнулся.

– А ты? – спросил он.

– Что – я?

– То-то же... – как-то невпопад завершил Обломок. – Шуты не бывают добрыми, Единорог. И еще – шуты не бывают чьими-то...

– Наставник был добрым, – пробормотал Чэн-Я, и железные пальцы на моей рукояти превратились в тиски, и я чуть не закричал от боли.

От той, давней боли, от эха ночного Кабира, от ночи, в которой умирал маленький ятаган, бывший Детским Учителем...

– Наставник был добрым, – еле слышно согласился Дзюттэ. – Наставник – был.

А празднество получилось таким, как и любое другое. Местные Придатки вовсю шумели за богато накрытыми столами, всячески развлекая Чэна; в оружейном углу цвет здешних Блистающих не давал мне скучать, расспрашивая отнюдь не об убийствах и преследованиях, а о кабирских модах и турнирах, о характере ятагана Шешеза, о Посвящении у старого Фархада и о прочих приятных вещах, располагающих к суесловию.