Мень Александр Владимирович — Первые апостолы

Таким образом, проблема, казалось, была решена. Препятствий для дальнейшей жизни и развития Церкви не было. Народ относился к благочестивым, добрым и ревностным в Законе назарянам с уважением. Власти пока не предпринимали враждебных действий. За последователями Христа был молчаливо признан статус особой общины. Дома, где они молились, получили название «синагог назарян»⁷. Нашлась даже большая группа священников, которые, как выражается св. Лука, «покорились вере». Есть мнение, что прежде они входили в секту ессеев, но более вероятно, что, подобно отцу Иоанна Крестителя, это были служители Храма, «чающие утешения Израилева». Впрочем, никакого привилегированного места они в Церкви не заняли⁸.

Проповеди ап. Петра, приведенные Лукой, дают нам понятие о самосознании Церкви тех лет. Слова «христиане» еще не было. Верующие называли себя по-разному: «учениками», эви́они́м (бедняками), «святыми» (посвященными Богу) и просто Кехили́т-Элохи́м – Церковью Божией. Никому из них не приходило в голову, что между двумя Заветами есть противоречие. Верили, что на Церкви Божией исполнилось прореченное через Иезекииля: «И окроплю вас чистой водой… и дам вам сердце новое и дух новый дам вам. И выну из вас сердце каменное и дам сердце из плоти. Вложу в вас Дух Мой и сделаю так, что вы будете ходить в заповедях Моих и уставы Мои будете хранить и исполнять»⁹.

Благодаря излиянию Духа через учеников в Израиль вновь вернулась пророческая харизма. Почти в каждой общине были свои пророки¹⁰. На собраниях их импровизированные молитвы перемежались пением псалмов и гимнов, которые сложились еще в кругах, ждавших скорого прихода Спасителя¹¹. Слов Иисусовых не записывали, но апостолы знали их наизусть и часто повторяли. Это тоже было вполне естественным, поскольку уже давно сложился обычай передавать поучения наставников только устно¹².

Ничто, казалось, не предвещало новых испытаний. Правда, впереди открывалась трудная перспектива проповеди иноплеменникам. Но с этим пока не спешили. Жатвы на родине было еще много. А иные, смешивая предсказание Христа о гибели Храма с Его пророчеством о конце истории, были убеждены, что этот конец наступит еще прежде, чем апостолы «успеют обойти города Израилевы».

Некоторые историки Церкви утверждают, что Христос вообще не завещал ученикам вселенской миссии. Действительно, вначале Он не желал, чтобы ученики проповедовали среди самарян и язычников, но Он же предсказывал, что люди придут в Царство Божие от востока и запада¹³. Если игнорировать эти слова и повеление, данное Воскресшим, «идти и научить все народы», нельзя понять, откуда у христиан возникла мысль о такой миссии.

Ускорил же ее неожиданный кризис, вызванный проповедью эллиниста Стефана.

Среди Семи Стефан явно занимал ведущее место и, быть может, был их старейшиной. Все они посвящали себя не только хозяйственным делам, благотворительности и евхаристическим Трапезам, но и возвещению слова Христова. Филипп в Деяниях даже прямо назван «благовестником». Но Стефан оказался самым ревностным. Исполняя древний завет Писания и закон Церкви – заботиться о бедных, он в то же время активно выступал как проповедник.

Происхождение его неизвестно. Скорее всего, родиной Стефана или его семьи был Египет: речь его перед Синедрионом содержит отголоски александрийского богословия¹⁴. Впрочем, ее основные мысли уходили корнями в учение пророков. Они не отказывались от храмового культа, но главный упор делали на любви к Богу, которая выражается в любви к людям.

Мих 6,8

Иудеи, как позднее многие христиане, с трудом усваивали эту сторону учения пророков. Проще было следовать системе обрядов и обычаев – тому, что более доступно ограниченной и немощной человеческой природе.

Говоря о сущности веры, Христос указывал на главное – доверие к Богу и любовь. Он называл Храм «домом молитвы», хотя не считал сами камни и пышное убранство святилища чем-то безусловным. Здания могут быть разрушены, неразрушимы лишь «дух и истина». Он Сам воздвиг Церковь «за три дня», ибо Его Воскресение дало ей новую жизнь.

Именно это учение Христово о второстепенности внешнего культа и сделал св. Стефан основой своей проповеди. Свободно владея лишь греческим, он чаще всего приходил для бесед в синагоги своих земляков – эллинистов. Многим из них его идеи были по душе. Ведь и живя вдали от Храма, их предки сумели сохранить и углубить веру. Знаменитый Филон только раз за свою долгую жизнь предстал перед алтарем. Кроме того, под влиянием стоиков и других греческих учителей многие эллинисты склонялись к более свободному и широкому взгляду на храмовое благочестие.

Однако была среди репатриантов и другая категория. На земле отцов они стремились превзойти в набожности самых крайних ортодоксов. Слова Стефана задели их за живое. Начались жаркие споры. Чем очевидней становилась правота Стефана, опиравшегося на пророков, тем сильнее было и раздражение противников. Через грекоязычные синагоги прошла трещина раскола. И, разумеется, «правые» взяли верх, тем более что им удалось нанести Стефану удар в спину.

В Синедрион явились доносчики, которые обвинили его в оскорблении святыни Храма и хуле на Закон. Искра воспламенила горючий материал. В Иерусалиме как раз начались волнения. Жестокость Пилата превзошла все пределы и чуть не довела народ до крайности. Были спешно отправлены гонцы к наместнику Сирии Вителлию с требованием убрать прокуратора. Вителлий понял, что дело приняло опасный оборот, и велел Пилату ехать в Рим для отчета, а на его место временно послал некоего Марцелла¹⁵.

Короткий период безвластия был самым подходящим для разгула фанатизма. Возбужденная толпа, подстрекаемая «правыми» эллинистами, набросилась на Стефана и повлекла его к Кайафе.

– Этот человек, – кричали обвинители, – не перестает говорить слова против этого святого места и Закона… Мы слышали, как он говорил, что Иисус Назарянин разрушит это место и изменит обычаи, которые дал нам Моисей.

Кайафа быстро оценил ситуацию: она была уже иной, чем при разбирательстве дела двух назарян – Бар-Ионы и Иоанна. Тогда он боялся, что народ поднимется на их защиту, а теперь перед ним богохульник, да еще чужак, говорящий на ломаном языке, которого привела к нему сама разъяренная чернь. И все же, чтобы не ронять своего авторитета, первосвященник решил соблюсти формальные правила суда.

Стефану был задан вопрос: признает ли он себя виновным? Но тот категорически отверг навет. Стоя перед судьями, он чувствовал прилив сверхъестественного вдохновения, и лицо его напоминало грозный лик ангела. Защитительное слово он начал издалека¹⁶. У него было две цели: показать, что явление Иисуса подготовлено всей историей народа Божия, а Его смерть не есть всего лишь прискорбная случайность. Он напомнил о Завете с Авраамом, об избавлении и Законе, данном через Моисея, о земле обетованной и постройке Храма. И в то же время он подчеркнул, что люди часто противились воле Божией, говорил о братьях, продавших Иосифа в рабство, об израильтянах, возмутившихся против Моисея, о золотом тельце, о соблазнах идолопоклонства. У Бога великая цель. Она отнюдь не достигнута сооружением Храма. Ведь Сам Сущий говорит: